Category: религия

Просьба о помощи В. С. Непомнящему

Дорогие участники нашего сообщества!

Если вы любите Пушкина, то вам должно быть известно это имя: Валентин Семенович Непомнящий.

Уже несколько лет у В.С. Непомнящего проблемы со здоровьем – депрессия, бессонница, утомляемость - результат напряженной интеллектуальной работы, по мнению врачей. Непомнящий написал однажды, что русский человек по природе склонен работать не за деньги а за идею / «На фоне Пушкина»,1 том/. И сам Валентин Семенович, как представитель этого типа настоящего русского человека, отдавая всю свою жизнь делу русской литературы, не заработал и не накопил на черный день.

Сейчас его семья нуждается в средствах для лечения и медикаментов для Валентина Семеновича. Обращаемся ко всем людям, кому дорога русская культура и соработники ее, помочь материально семье Непомнящего, пожертвовав на их целевой счет любую сумму. Поверьте, это тот случай, когда жертва эта необходима не только его семье, но и всем нам, читающим книги В.С Непомнящнего, питающимися его высокими открытиями литературного и антропологического плана.

Короткая справка: Валенти́н Семёнович Непо́мнящий (род. 9 мая 1934 г., Ленинград) — российский литературовед.

Писатель, доктор филологических наук, заведующий сектором изучения Пушкина , председатель Пушкинской комиссии Института мировой литературы Российской Академии наук (ИМЛИ РАН). Один из ведущих отечественных исследователей творчества Пушкина (первая работа о Пушкине опубликована в 1962 году), автор книг "Поэзия и судьба" (М., 1983, 1987, 1999 ) и "Пушкин . Русская картина мира" (М., 1999; удостоена Государственной премии Российской Федерации).

Для пожертвований:
Карта Сбербанка России: 5336 6900 6562 1700 / владелица карты жена В.С Непомнящего Елена Евгеньевна Непомнящая/

Указать: На лечение Валентина Семеновича Непомнящего


Иеромонах Роман (Матюшин). Стихи уходящего года.

Заглянул на сайт «Ветрово» и не смог удержаться и не выложить тут немного новых стихов замечательного автора, бережно хранящего традиции литературного русского языка в его классическом понимании, озарённого светом Православия.

               Встречи              

Мы приходим на встречи послушать разумные речи,
Отогреться душою самим и других обогреть.
Ну а если гостей и хозяев порадовать нечем,
Может, лучше тогда в одиночестве дома сидеть?

Кто же в гости приходит, чтоб умничать, спорить со всеми
И хозяев отчитывать, пользуясь их добротой?
Кто умён пред собой, тот бросает не доброе семя,
Кто морочит людей, тот не ведает Правды Святой.

Для чего суесловить и в споре питать самомненье?
Возлюбившие мiр, не себе ли тенёта плетём?
Мы приходим на праздник общенья не ради общенья —
Ради малого стада, идущего узким путём.

Collapse )

"Метафизические уроки пушкинского «Бориса Годунова» Автор - Б.А. Куркин



«



Борис Годунов» А. Пушкина не был понят ни при жизни поэта, ни после его смерти. Трагедию толковали или в качестве «картинок с выставки», т.е. чисто иллюстративной «романтической» драмы, попутно называя ее композиционно «рыхлой», «подражанием Шекспиру», или (как в советские времена) гениального гимна «народу – творцу истории». И дореволюционное, и послереволюционное понимание «Бориса» несло в себе общий порок – историю толковали как явление исключительно «посюстороннее». В этом сходились и дореволюционные либералы, и «революционные демократы», и советские исследователи. То общее, что было присуще и до- и послереволюционным толкователям Пушкина, их видению истории и мира, четко сформулировал герой М. Булгакова — «пролетарский» поэт Иван Бездомный: «Сам человек и правит». Бога нет. Отсюда и соответствующее толкование пушкинской трагедии во всех его многочисленных вариациях. Одним словом, общим идейным знаменателем, как дореволюционной, так и советской науки было их безбожие.


Важно и другое: сознание людей пушкинского времени уже и в ту благословенную эпоху было достаточно секуляризовано и вести с читателями серьезный и открытый разговор о тончайших духовных материях значило вызывать непонимание и активное неприятие со стороны «образованной» публики. Кроме того, это было бы и недостойно великого художника, поскольку Пушкин писал не наставление, не проповедь, а художественное произведение, в котором, как писал замечательный историк А. Боханов, «не созерцал историю, а переживал ее».
Атеистический взгляд на мир, превращавший его в плоский и картонный, изначально не позволял узреть в трагедии заложенные в ней смыслы, а в Пушкине — глубоко православного художника, историка и мыслителя.
Но что значит православный поэт? Ответим: это художник, пусть и многогрешный (кто из нас без греха?), в основе идейно-художественного мира которого лежат евангельские идеи и ценности. И не важно, о чем он пишет, важно то, с каких духовных позиций изображает.
Мир Пушкинской трагедии – это мир в котором живет Бог Отец – Творец – Небу и земли видимым же всем и невидимым. А это требует совершенно иной системы категорий, с помощью которых и следует прочитывать «Бориса Годунова». Это и мир самого Пушкина, человеческая история в котором есть Промысл Божий (Провидение).
История, «которую нам Бог дал», напишет Пушкин Чаадаеву. Напишет по-французски, а французское «Бог дал», это не русское «Бог дал» — обиходная фигура речи. По-французски это выражение следует понимать прямо и точно: «Бог. Дал». И если бы дело обстояло иначе, то какой смысл был бы Пушкину изображать свершавшиеся на глазах его героев чудеса?
Чудо – неотъемлемая часть мира «Бориса Годунова», равно как и мира русской жизни XVII века. Но что есть чудо, и выражением чего оно является?
Collapse )


ОТЧЕ НАШ. (А.С. Пушкин)



Я слышал — в келии простой
Старик молитвою чудесной
Молился тихо предо мной:
«Отец людей, Отец Небесный!
Да имя вечное Твое
Святится нашими сердцами;
Да придет Царствие Твое,
Твоя да будет воля с нами,
Как в небесах, так на земли.
Насущный хлеб нам ниспошли
Своею щедрою рукою;
И как прощаем мы людей,
Так нас, ничтожных пред Тобою,
Прости, Отец, Своих детей;
Не ввергни нас во искушенье,
И от лукавого прельщенья
Избави нас!..»
Перед крестом
Так он молился. Свет лампады
Мерцал впотьмах издалека,
И сердце чуяло отраду
От той молитвы старика.


Валентин Непомнящий: Русский человек экзистенциально — самый свободный человек на свете



Гражданин общества потребления — это сплошное насилие смертного тела. Вспомните культовый для американцев роман «Унесенные ветром» — там у героини одна из важнейших фраз: «Я пойду на все, но никогда больше не буду голодать». Символ веры, честное плебейское кредо, формула «американской мечты». У России другое кредо — пушкинское: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Трезвая аристократическая формула достоинства и ответственности

Русскую духовность принято обсуждать беспредметно. Ведь предмет — это твердое, от чего можно оттолкнуться или на что опереться. А мы, русские, — где и в чем опираемся на свою духовность? В семье, школе, которые переживают глубокий кризис? Или строя капитализм, демократию? Но строительство идет ни шатко ни валко, часто наперекосяк, и что если дело тут не в аморфной «незрелости» российского национального организма, а наоборот, в твердости его невидимой, духовной основы?

Отталкиваться от идеи незрелости, а то и дикости России — давняя либеральная традиция; ей же принадлежала инициатива назначить главными «борцами с дикостью» Петра I и Пушкина: мол, усилиями этого гениального тандема был энергично начат и блестяще завершен процесс складывания европейского менталитета русской нации и вхождения ее в семью «просвещенных» народов.

Иной смысл в соединении имен великого царя и великого поэта видит пушкинист Валентин Непомнящий. По его мнению, Пушкин был Петру I равным по силе идейным оппонентом. «Спор» двух гигантов, в сущности, объясняет и нынешний раздрай в русской душе, и невозможность для России вписаться в «проект глобализации» в его современном виде.

— Валентин Семенович, кажется, поначалу Пушкин, будучи либералом по убеждениям, относился к петровским преобразованиям одобрительно?

— Ну, либералом зрелый Пушкин вовсе не был, разве лишь «либеральным консерватором» (как называл его Вяземский). А великим Петра признавали все, не только либералы. Петр — это был тот случай, который у французов называется le grand terrible, «ужасное величие».

Collapse )

Внешний план пушкинского " Пророка". Исайя, Пушкин, Смоктуновский

Оригинал взят у naina555 в Внешний план пушкинского " Пророка". Исайя, Пушкин, Смоктуновский

Книга пророка Исаии.

Глава 6

1 В год смерти царя Озии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм.

2 Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал.

3 И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!

4 И поколебались верхи врат от гласа восклицающих, и дом наполнился курениями.

5 И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, - и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа.

6 Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника,

7 и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен.

8 И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня.

9 И сказал Он: пойди и скажи этому народу: слухом услышите - и не уразумеете, и очами смотреть будете - и не увидите.

10 Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их.

11 И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет.

12 И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле.

13 И если еще останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена; но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее.


А.С. Пушкин - Чаадаеву П. Я., 19 октября 1836 г.



Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие.

Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех.

Collapse )



прокурор 2

(no subject)

Средь неведомых равнин
(Смысл и значение сцены «Равнина близ Новгорода-Северского»
в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов»)
Б.А. Куркин

Пушкинские простота и прозрачность изложения обманчивы. Каждая, казалось бы, ясная, как день, сцена требует погружения в нее и додумывания, анализа поведения героев и их мотивов. И тогда внезапно читателю открываются такие потаенные смыслы, что от них захватывает дух! Не составляет исключения и сцена XVI - «Равнина близ Новгорода-Северского» из трагедии «Борис Годунов».
Эта сцена с давних пор упоминается комментаторами вскользь, в качестве «иллюстративной», хотя по сути своей она исполнена глубочайших смыслов. Обратимся вкратце к истории ее освещения в отечественном литературоведении. В советском литературоведении этой сцене не уделяется практически  никакого внимания, а редкие упоминания о ней квалифицируют ее в качестве чисто иллюстративной, в иностранные начальники показаны в самом нелепо-шутовском виде. Именно так писали о сцене XVI в «раннесоветские» времена Д. Благой и С. Бонди, а уже в наши дни Е. Эткинд и Л. Лотман. Эткинд вообще писал о «балаганном» характере этой сцены, а Л. Лотман узрела в ней пародию на «вавилонское столпотворение» и «образ грубой прозы войны». Пишет о «комизме» батальной сцены и современный канадский филолог Д. Клэйтон.
Нет, сцена и впрямь получилась зрелищной, кинематографичной: напряжение боя достигает предела. Желающих воевать с «русским царевичем» немного, царские войска бегут, не обращая внимания на иностранных военспецов-командиров, русские ратники в раздражении передразнивают их.
Вид бегущего на тебя в панике войска, как говорят сведущие люди, картина не для слабонервных. Тут легко самому поддаться уступить искушению пуститься наутек, а надобно стоять и сражаться, рискуя быть опрокинутым своими же.
В общем, совершенно непонятно вообще, что «балаганного» в сцене «Равнина близ Новгорода-Северского»? То, что один капитан - Маржерет - говорит по-французски, а другой – Розен - по-немецки, т.е. каждый на своем родном языке? Но в том нет ничего удивительного: оба они – европейцы.
То, что два капитана говорят в пьесе не по-русски, есть не что иное, как художественный прием, помогающий, читателю/зрителю нагляднее увидеть ситуацию. Ведь заговори они по-русски, их было бы не отличить - что на сцене, что в тексте - от русских воевод, русских людей. А тут у каждого свой язык, своя манера речи и выражения чувств.
Эта сцена кульминационная, ибо в ней раскрывается весь трагизм положения и сознания русского воина, русского православного человека.
Начинается она так: «Воины (бегут в беспорядке) Беда, беда! Царевич! Ляхи! Вот они! вот они!»
Беда. Царевич. Ляхи.
Один событийный и смысловой ряд. Ключевое, главное слово: «Беда!»
Воины бегут в беспорядке.
Скоро эта беда – лже-царевич и ляхи - войдут в Первопрестольную и явит себя во всей его полноте наказание Господне. Ну и где тут «шутовство» и «балаган»?
Попытаемся войти в положение бегущих и понять их душевное состояние. Все просто и неразрешимо одновременно: с одной стороны, присяга Годунову – законному царю, но цареубийце, с другой - «законнейший» Русский царевич, но идущий на Русь с иноземцами – извечными супостатами - злокозненными ляхами. Уже одно это вносит в сознание «когнитивный диссонанс». Русь и законный царь-святоубийца по одну сторону, «законнейший царь» в союзе с врагами Руси - по другую. И выбор между ними православный воин должен делать здесь и сейчас: не на завалинке, а сражаясь.
Страшно идти против Русского царевича – «грех велий», но он ведет с собой на Русь полки еретиков – «воинов антихристовых».
Страшно и защищать царя-«святоубивца» - «велий грех», но долг требует защищать Русь от иноземцев. И не просто от иноземцев, а от еретиков, «антихристов»! Защищать веру православную.
Вот такая напасть!
Что делать православным?
Нет «лучшего» решения. Оба катастрофичны.
Сам же русский воин отнюдь не труслив. Он Бога боится. Боится согрешить против русского царевича – «бича Божия».
Понятия Отечества и Царя, доселе нераздельные, теперь расходятся. Триада «Вера-Царь-Отечество» дала трещину и распадается. Так начинается народная трагедия, точнее, одна из ее ипостасей. И в том один из глубочайших смыслов пушкинского «Бориса Годунова».
Но вернемся на поле битвы под Новгород-Северский, в которой участвуют иностранные наемники под командой двух капитанов – Ж. Маржерета и В. Розена. Нравственно-религиозная проблема, возникшая у русских воинов, совершенно не стоит перед двумя иноземцами, честно и добросовестно выполняющими свои профессиональные обязанности. Воевать – работа этих поневоле странствующих рыцарей, их профессия и призвание. Их честь – верность. Верность тому, с кем заключен у них «трудовой договор», «контракт», т.е. нанимателю.
А посему вид бегущих ратников, не желающих выполнять свои прямые обязанности, двум капитанам отвратителен. «Канальи! Сброд! Сволочь!» - Маржерет не слишком щепетилен в выборе речевых оборотов. Однако Маржерет не просто бранится, он единственный в сцене, кто поминает по имени дьявола, и кто называет дьяволом Самозванца.
Иностранцы в сцене - это художественный прием, с помощью которого возникает дополнительная возможность взглянуть на ситуацию и на русского человека со стороны, извне. Оптика Пушкина такова, что предмет рассматривается одновременно с нескольких позиций, в ходе чего происходит наложение одного видения ситуации на другое. Этим достигается объективность взгляда на происходящее. Пушкин никогда не «болеет» за какую-то одну из противоборствующих сторон; он всегда над схваткой и стремится показать правду и неправду обеих сторон.
Два мира, два понимания долга. Но для русского воина – религиозно-нравственный выбор трагичен и мучителен, для иностранца его не существует вовсе.
В этой сцене помимо прочего звучит мотив противопоставления западноевропейского наемнического воинства с его кодексом служения («верность тому, кто платит - от сих до сих – в соответствии с условиями контракта», где духу отводится место на периферии сознания) служивому русскому воинству, которое без Царя и твёрдой веры воевать нормально попросту не умеет и не может.
Так вырастает в сцене мистическая фигура русского Царя – хранителя и защитника веры, основы царства-государства.
Пушкин рисует поразительную картину: Россия и Запад смотрят друг другу в глаза и без обиняков говорят о друг о друге то, что думают. Для русских Маржерет - «лягушка заморская», «квакающая» на Русского царевича, «басурман», не вмещающий в себя смысла и трагизма сложившейся для православного русского человека ситуации. Каждая из сторон достойна сочувствия, каждая достойна порицания. Тут нет правых. Налицо два разных мира и вместе им не сойтись. Но если русский всегда поймет Маржерета и Розена, то иностранцы русских – едва ли. Иноземцы попросту не дают себе труда задуматься о поведении «этих странных русских».
Как бы то ни было, а два странствующих по миру в поисках заработка капитана ведут себя как настоящие мужчины и воины, по-рыцарски: вид бегущего в панике войска не способствует укреплению нервов и поднятию настроения. Возникает соблазн бежать, пришпорив коня, и самим. Но, что мы слышим?
«Тысяча дьяволов! Я не сдвинусь отсюда ни на шаг! – восклицает Маржерет, обращаясь к Розену. - Вино откупорено, его нужно пить!»
Помимо прочего, затронута профессиональная честь и репутация обоих капитанов. Каково будет им смотреть в глаза друг другу, обратившись в бегство, хотя ретирады на войне вещь обычная, а порой и неизбежная. И кто таков в их глазах, для них, «матерых профи», воин-«любитель» Самозванец? «Браток», «бродяга», «хулиган из подворотни», «шпана», вынужденная волею случая «водить полки»! И уступить такому - не уважать себя, тем более, что он сущий головорез, которого непременно следует укоротить. А потому - вперед, марш! А с другой стороны, самозванец сущий «дьявол», как называет его Маржерет, и потому одолеть его дело престижа, самоутверждения, дело чести. Есть отчего прийти в азарт!
«Сейчас мы его сделаем!»
Немногословный и упорный Розен берет инициативу в свои руки («немцы строятся», как гласит пушкинская ремарка): «Hilf Gott
Это выражение при всей его элементарности очень трудно перевести на русский язык, сохранив при этом его энергетику, и отчасти даже смысл. Дословно: «Боже, помоги!» Однако по-немецки это звучит резче и суровее, и адресатом его является не столько Господь, сколько сам немец. Это не только обращение к Богу, но и приказ себе самому, суровое присловие, а не мольба о помощи. Дежурный «лозунг-девиз». Показательно, что Розен единственный в сцене, кто призывает на помощь имя Божье. И добивается успеха! Ибо бороться человекам с дьяволом без помощи Божьей невозможно.
Подводя итоги, можно с полным правом сказать, что в сцене «Равнина близ Новгорода-Северского» Пушкин раскрыл фундаментальную роль фигуры православного царя в религиозно-политическом сознании русского народа, показав, что любые сомнения в истинности самодержца ведут к кровавой смуте.
Одновременно Пушкин с предельной ясностью изобразил коренные различия в мировосприятии и мировоззрении православного русского человека и западного иноверца, показал противостоящие друг другу духовные ценности России и Запада, выявив одновременно катастрофическую матрицу Смуты.
http://www.km.ru/v-rossii/2017/04/14/istoriya-rusi/800977-matritsa-smuty
прокурор 2

Россия и Европа в "Борисе Годунове"

Средь неведомых равнин

Сцена «Равнина близ Новгорода-Северского» упоминается филологами, как правило, вскользь, в качестве «иллюстративной». Слово дважды лауреату Д. Благому: «В то время, как на стороне самозванца, точнее бояр­ства, стоит народ, в качестве защитников царя, кроме Басма­нова, Пушкин выдвигает иноземных наемников. По историче­ским данным именно иностранцы были самой сильной частью войск Годунова, которой, в частности, он был обязан раз­громом названного Димитрия при битве в Добрыничах. У Пушкина, наоборот, иностранные начальники показаны в сцене XVI в самом нелепо-шутовском виде. Неприязнь к ино­странцам, занимавшим в Александровской и Николаевской монархии важные государственные посты, “немцеедство”, как известно, занимали видное место в идеологии декабристов и вообще либерального дворянства времени Пушкина (Кахов­ский, Ермолов, Грибоедов и др.). (Д. Благой. Социология творчества Пушкина. Этюды. Второе дополненное издание. М., Кооперативное издательство» «Мир», 1931 С. 70).

О «балаганном» характере сцены сражения писал и еще один широко известный в узких кругах литературовед – Е. Г. Эткинд: «Капитан Маржерет говорит по-французски, Вальтер Розен - по-немецки; этот эпизод носит неожиданно балаганный характер». (Эткинд Е.Г. Божественный глагол. Пушкин, прочитанный в России и во Франции. М.: Языки русской культуры, 1999, С. 393).

Вообще-то совершенно не понятно, что в сцене «Равнина близ Новгорода-Северского» «балаганного»? То, что один капитан - Маржерет - говорит по-французски, а другой – Розен - по-немецки, т.е. каждый на своем родном языке? Или то, что они прекрасно понимают друг друга, несмотря на разноречие? Но в том нет ничего удивительного: оба они – «европеяне».

Collapse )