Category: религия

Просьба о помощи В. С. Непомнящему

Дорогие участники нашего сообщества!

Если вы любите Пушкина, то вам должно быть известно это имя: Валентин Семенович Непомнящий.

Уже несколько лет у В.С. Непомнящего проблемы со здоровьем – депрессия, бессонница, утомляемость - результат напряженной интеллектуальной работы, по мнению врачей. Непомнящий написал однажды, что русский человек по природе склонен работать не за деньги а за идею / «На фоне Пушкина»,1 том/. И сам Валентин Семенович, как представитель этого типа настоящего русского человека, отдавая всю свою жизнь делу русской литературы, не заработал и не накопил на черный день.

Сейчас его семья нуждается в средствах для лечения и медикаментов для Валентина Семеновича. Обращаемся ко всем людям, кому дорога русская культура и соработники ее, помочь материально семье Непомнящего, пожертвовав на их целевой счет любую сумму. Поверьте, это тот случай, когда жертва эта необходима не только его семье, но и всем нам, читающим книги В.С Непомнящнего, питающимися его высокими открытиями литературного и антропологического плана.

Короткая справка: Валенти́н Семёнович Непо́мнящий (род. 9 мая 1934 г., Ленинград) — российский литературовед.

Писатель, доктор филологических наук, заведующий сектором изучения Пушкина , председатель Пушкинской комиссии Института мировой литературы Российской Академии наук (ИМЛИ РАН). Один из ведущих отечественных исследователей творчества Пушкина (первая работа о Пушкине опубликована в 1962 году), автор книг "Поэзия и судьба" (М., 1983, 1987, 1999 ) и "Пушкин . Русская картина мира" (М., 1999; удостоена Государственной премии Российской Федерации).

Для пожертвований:
Карта Сбербанка России: 5336 6900 6562 1700 / владелица карты жена В.С Непомнящего Елена Евгеньевна Непомнящая/

Указать: На лечение Валентина Семеновича Непомнящего


Иеромонах Роман (Матюшин). Стихи уходящего года.

Заглянул на сайт «Ветрово» и не смог удержаться и не выложить тут немного новых стихов замечательного автора, бережно хранящего традиции литературного русского языка в его классическом понимании, озарённого светом Православия.

               Встречи              

Мы приходим на встречи послушать разумные речи,
Отогреться душою самим и других обогреть.
Ну а если гостей и хозяев порадовать нечем,
Может, лучше тогда в одиночестве дома сидеть?

Кто же в гости приходит, чтоб умничать, спорить со всеми
И хозяев отчитывать, пользуясь их добротой?
Кто умён пред собой, тот бросает не доброе семя,
Кто морочит людей, тот не ведает Правды Святой.

Для чего суесловить и в споре питать самомненье?
Возлюбившие мiр, не себе ли тенёта плетём?
Мы приходим на праздник общенья не ради общенья —
Ради малого стада, идущего узким путём.

Collapse )

"Метафизические уроки пушкинского «Бориса Годунова» Автор - Б.А. Куркин



«



Борис Годунов» А. Пушкина не был понят ни при жизни поэта, ни после его смерти. Трагедию толковали или в качестве «картинок с выставки», т.е. чисто иллюстративной «романтической» драмы, попутно называя ее композиционно «рыхлой», «подражанием Шекспиру», или (как в советские времена) гениального гимна «народу – творцу истории». И дореволюционное, и послереволюционное понимание «Бориса» несло в себе общий порок – историю толковали как явление исключительно «посюстороннее». В этом сходились и дореволюционные либералы, и «революционные демократы», и советские исследователи. То общее, что было присуще и до- и послереволюционным толкователям Пушкина, их видению истории и мира, четко сформулировал герой М. Булгакова — «пролетарский» поэт Иван Бездомный: «Сам человек и правит». Бога нет. Отсюда и соответствующее толкование пушкинской трагедии во всех его многочисленных вариациях. Одним словом, общим идейным знаменателем, как дореволюционной, так и советской науки было их безбожие.


Важно и другое: сознание людей пушкинского времени уже и в ту благословенную эпоху было достаточно секуляризовано и вести с читателями серьезный и открытый разговор о тончайших духовных материях значило вызывать непонимание и активное неприятие со стороны «образованной» публики. Кроме того, это было бы и недостойно великого художника, поскольку Пушкин писал не наставление, не проповедь, а художественное произведение, в котором, как писал замечательный историк А. Боханов, «не созерцал историю, а переживал ее».
Атеистический взгляд на мир, превращавший его в плоский и картонный, изначально не позволял узреть в трагедии заложенные в ней смыслы, а в Пушкине — глубоко православного художника, историка и мыслителя.
Но что значит православный поэт? Ответим: это художник, пусть и многогрешный (кто из нас без греха?), в основе идейно-художественного мира которого лежат евангельские идеи и ценности. И не важно, о чем он пишет, важно то, с каких духовных позиций изображает.
Мир Пушкинской трагедии – это мир в котором живет Бог Отец – Творец – Небу и земли видимым же всем и невидимым. А это требует совершенно иной системы категорий, с помощью которых и следует прочитывать «Бориса Годунова». Это и мир самого Пушкина, человеческая история в котором есть Промысл Божий (Провидение).
История, «которую нам Бог дал», напишет Пушкин Чаадаеву. Напишет по-французски, а французское «Бог дал», это не русское «Бог дал» — обиходная фигура речи. По-французски это выражение следует понимать прямо и точно: «Бог. Дал». И если бы дело обстояло иначе, то какой смысл был бы Пушкину изображать свершавшиеся на глазах его героев чудеса?
Чудо – неотъемлемая часть мира «Бориса Годунова», равно как и мира русской жизни XVII века. Но что есть чудо, и выражением чего оно является?
Collapse )


ОТЧЕ НАШ. (А.С. Пушкин)



Я слышал — в келии простой
Старик молитвою чудесной
Молился тихо предо мной:
«Отец людей, Отец Небесный!
Да имя вечное Твое
Святится нашими сердцами;
Да придет Царствие Твое,
Твоя да будет воля с нами,
Как в небесах, так на земли.
Насущный хлеб нам ниспошли
Своею щедрою рукою;
И как прощаем мы людей,
Так нас, ничтожных пред Тобою,
Прости, Отец, Своих детей;
Не ввергни нас во искушенье,
И от лукавого прельщенья
Избави нас!..»
Перед крестом
Так он молился. Свет лампады
Мерцал впотьмах издалека,
И сердце чуяло отраду
От той молитвы старика.


Валентин Непомнящий: Русский человек экзистенциально — самый свободный человек на свете



Гражданин общества потребления — это сплошное насилие смертного тела. Вспомните культовый для американцев роман «Унесенные ветром» — там у героини одна из важнейших фраз: «Я пойду на все, но никогда больше не буду голодать». Символ веры, честное плебейское кредо, формула «американской мечты». У России другое кредо — пушкинское: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Трезвая аристократическая формула достоинства и ответственности

Русскую духовность принято обсуждать беспредметно. Ведь предмет — это твердое, от чего можно оттолкнуться или на что опереться. А мы, русские, — где и в чем опираемся на свою духовность? В семье, школе, которые переживают глубокий кризис? Или строя капитализм, демократию? Но строительство идет ни шатко ни валко, часто наперекосяк, и что если дело тут не в аморфной «незрелости» российского национального организма, а наоборот, в твердости его невидимой, духовной основы?

Отталкиваться от идеи незрелости, а то и дикости России — давняя либеральная традиция; ей же принадлежала инициатива назначить главными «борцами с дикостью» Петра I и Пушкина: мол, усилиями этого гениального тандема был энергично начат и блестяще завершен процесс складывания европейского менталитета русской нации и вхождения ее в семью «просвещенных» народов.

Иной смысл в соединении имен великого царя и великого поэта видит пушкинист Валентин Непомнящий. По его мнению, Пушкин был Петру I равным по силе идейным оппонентом. «Спор» двух гигантов, в сущности, объясняет и нынешний раздрай в русской душе, и невозможность для России вписаться в «проект глобализации» в его современном виде.

— Валентин Семенович, кажется, поначалу Пушкин, будучи либералом по убеждениям, относился к петровским преобразованиям одобрительно?

— Ну, либералом зрелый Пушкин вовсе не был, разве лишь «либеральным консерватором» (как называл его Вяземский). А великим Петра признавали все, не только либералы. Петр — это был тот случай, который у французов называется le grand terrible, «ужасное величие».

Collapse )

Внешний план пушкинского " Пророка". Исайя, Пушкин, Смоктуновский

Оригинал взят у naina555 в Внешний план пушкинского " Пророка". Исайя, Пушкин, Смоктуновский

Книга пророка Исаии.

Глава 6

1 В год смерти царя Озии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм.

2 Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал.

3 И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!

4 И поколебались верхи врат от гласа восклицающих, и дом наполнился курениями.

5 И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, - и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа.

6 Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника,

7 и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен.

8 И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня.

9 И сказал Он: пойди и скажи этому народу: слухом услышите - и не уразумеете, и очами смотреть будете - и не увидите.

10 Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их.

11 И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет.

12 И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле.

13 И если еще останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена; но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее.


прокурор 2

(no subject)

Средь неведомых равнин
(Смысл и значение сцены «Равнина близ Новгорода-Северского»
в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов»)
Б.А. Куркин

Пушкинские простота и прозрачность изложения обманчивы. Каждая, казалось бы, ясная, как день, сцена требует погружения в нее и додумывания, анализа поведения героев и их мотивов. И тогда внезапно читателю открываются такие потаенные смыслы, что от них захватывает дух! Не составляет исключения и сцена XVI - «Равнина близ Новгорода-Северского» из трагедии «Борис Годунов».
Эта сцена с давних пор упоминается комментаторами вскользь, в качестве «иллюстративной», хотя по сути своей она исполнена глубочайших смыслов. Обратимся вкратце к истории ее освещения в отечественном литературоведении. В советском литературоведении этой сцене не уделяется практически  никакого внимания, а редкие упоминания о ней квалифицируют ее в качестве чисто иллюстративной, в иностранные начальники показаны в самом нелепо-шутовском виде. Именно так писали о сцене XVI в «раннесоветские» времена Д. Благой и С. Бонди, а уже в наши дни Е. Эткинд и Л. Лотман. Эткинд вообще писал о «балаганном» характере этой сцены, а Л. Лотман узрела в ней пародию на «вавилонское столпотворение» и «образ грубой прозы войны». Пишет о «комизме» батальной сцены и современный канадский филолог Д. Клэйтон.
Нет, сцена и впрямь получилась зрелищной, кинематографичной: напряжение боя достигает предела. Желающих воевать с «русским царевичем» немного, царские войска бегут, не обращая внимания на иностранных военспецов-командиров, русские ратники в раздражении передразнивают их.
Вид бегущего на тебя в панике войска, как говорят сведущие люди, картина не для слабонервных. Тут легко самому поддаться уступить искушению пуститься наутек, а надобно стоять и сражаться, рискуя быть опрокинутым своими же.
В общем, совершенно непонятно вообще, что «балаганного» в сцене «Равнина близ Новгорода-Северского»? То, что один капитан - Маржерет - говорит по-французски, а другой – Розен - по-немецки, т.е. каждый на своем родном языке? Но в том нет ничего удивительного: оба они – европейцы.
То, что два капитана говорят в пьесе не по-русски, есть не что иное, как художественный прием, помогающий, читателю/зрителю нагляднее увидеть ситуацию. Ведь заговори они по-русски, их было бы не отличить - что на сцене, что в тексте - от русских воевод, русских людей. А тут у каждого свой язык, своя манера речи и выражения чувств.
Эта сцена кульминационная, ибо в ней раскрывается весь трагизм положения и сознания русского воина, русского православного человека.
Начинается она так: «Воины (бегут в беспорядке) Беда, беда! Царевич! Ляхи! Вот они! вот они!»
Беда. Царевич. Ляхи.
Один событийный и смысловой ряд. Ключевое, главное слово: «Беда!»
Воины бегут в беспорядке.
Скоро эта беда – лже-царевич и ляхи - войдут в Первопрестольную и явит себя во всей его полноте наказание Господне. Ну и где тут «шутовство» и «балаган»?
Попытаемся войти в положение бегущих и понять их душевное состояние. Все просто и неразрешимо одновременно: с одной стороны, присяга Годунову – законному царю, но цареубийце, с другой - «законнейший» Русский царевич, но идущий на Русь с иноземцами – извечными супостатами - злокозненными ляхами. Уже одно это вносит в сознание «когнитивный диссонанс». Русь и законный царь-святоубийца по одну сторону, «законнейший царь» в союзе с врагами Руси - по другую. И выбор между ними православный воин должен делать здесь и сейчас: не на завалинке, а сражаясь.
Страшно идти против Русского царевича – «грех велий», но он ведет с собой на Русь полки еретиков – «воинов антихристовых».
Страшно и защищать царя-«святоубивца» - «велий грех», но долг требует защищать Русь от иноземцев. И не просто от иноземцев, а от еретиков, «антихристов»! Защищать веру православную.
Вот такая напасть!
Что делать православным?
Нет «лучшего» решения. Оба катастрофичны.
Сам же русский воин отнюдь не труслив. Он Бога боится. Боится согрешить против русского царевича – «бича Божия».
Понятия Отечества и Царя, доселе нераздельные, теперь расходятся. Триада «Вера-Царь-Отечество» дала трещину и распадается. Так начинается народная трагедия, точнее, одна из ее ипостасей. И в том один из глубочайших смыслов пушкинского «Бориса Годунова».
Но вернемся на поле битвы под Новгород-Северский, в которой участвуют иностранные наемники под командой двух капитанов – Ж. Маржерета и В. Розена. Нравственно-религиозная проблема, возникшая у русских воинов, совершенно не стоит перед двумя иноземцами, честно и добросовестно выполняющими свои профессиональные обязанности. Воевать – работа этих поневоле странствующих рыцарей, их профессия и призвание. Их честь – верность. Верность тому, с кем заключен у них «трудовой договор», «контракт», т.е. нанимателю.
А посему вид бегущих ратников, не желающих выполнять свои прямые обязанности, двум капитанам отвратителен. «Канальи! Сброд! Сволочь!» - Маржерет не слишком щепетилен в выборе речевых оборотов. Однако Маржерет не просто бранится, он единственный в сцене, кто поминает по имени дьявола, и кто называет дьяволом Самозванца.
Иностранцы в сцене - это художественный прием, с помощью которого возникает дополнительная возможность взглянуть на ситуацию и на русского человека со стороны, извне. Оптика Пушкина такова, что предмет рассматривается одновременно с нескольких позиций, в ходе чего происходит наложение одного видения ситуации на другое. Этим достигается объективность взгляда на происходящее. Пушкин никогда не «болеет» за какую-то одну из противоборствующих сторон; он всегда над схваткой и стремится показать правду и неправду обеих сторон.
Два мира, два понимания долга. Но для русского воина – религиозно-нравственный выбор трагичен и мучителен, для иностранца его не существует вовсе.
В этой сцене помимо прочего звучит мотив противопоставления западноевропейского наемнического воинства с его кодексом служения («верность тому, кто платит - от сих до сих – в соответствии с условиями контракта», где духу отводится место на периферии сознания) служивому русскому воинству, которое без Царя и твёрдой веры воевать нормально попросту не умеет и не может.
Так вырастает в сцене мистическая фигура русского Царя – хранителя и защитника веры, основы царства-государства.
Пушкин рисует поразительную картину: Россия и Запад смотрят друг другу в глаза и без обиняков говорят о друг о друге то, что думают. Для русских Маржерет - «лягушка заморская», «квакающая» на Русского царевича, «басурман», не вмещающий в себя смысла и трагизма сложившейся для православного русского человека ситуации. Каждая из сторон достойна сочувствия, каждая достойна порицания. Тут нет правых. Налицо два разных мира и вместе им не сойтись. Но если русский всегда поймет Маржерета и Розена, то иностранцы русских – едва ли. Иноземцы попросту не дают себе труда задуматься о поведении «этих странных русских».
Как бы то ни было, а два странствующих по миру в поисках заработка капитана ведут себя как настоящие мужчины и воины, по-рыцарски: вид бегущего в панике войска не способствует укреплению нервов и поднятию настроения. Возникает соблазн бежать, пришпорив коня, и самим. Но, что мы слышим?
«Тысяча дьяволов! Я не сдвинусь отсюда ни на шаг! – восклицает Маржерет, обращаясь к Розену. - Вино откупорено, его нужно пить!»
Помимо прочего, затронута профессиональная честь и репутация обоих капитанов. Каково будет им смотреть в глаза друг другу, обратившись в бегство, хотя ретирады на войне вещь обычная, а порой и неизбежная. И кто таков в их глазах, для них, «матерых профи», воин-«любитель» Самозванец? «Браток», «бродяга», «хулиган из подворотни», «шпана», вынужденная волею случая «водить полки»! И уступить такому - не уважать себя, тем более, что он сущий головорез, которого непременно следует укоротить. А потому - вперед, марш! А с другой стороны, самозванец сущий «дьявол», как называет его Маржерет, и потому одолеть его дело престижа, самоутверждения, дело чести. Есть отчего прийти в азарт!
«Сейчас мы его сделаем!»
Немногословный и упорный Розен берет инициативу в свои руки («немцы строятся», как гласит пушкинская ремарка): «Hilf Gott
Это выражение при всей его элементарности очень трудно перевести на русский язык, сохранив при этом его энергетику, и отчасти даже смысл. Дословно: «Боже, помоги!» Однако по-немецки это звучит резче и суровее, и адресатом его является не столько Господь, сколько сам немец. Это не только обращение к Богу, но и приказ себе самому, суровое присловие, а не мольба о помощи. Дежурный «лозунг-девиз». Показательно, что Розен единственный в сцене, кто призывает на помощь имя Божье. И добивается успеха! Ибо бороться человекам с дьяволом без помощи Божьей невозможно.
Подводя итоги, можно с полным правом сказать, что в сцене «Равнина близ Новгорода-Северского» Пушкин раскрыл фундаментальную роль фигуры православного царя в религиозно-политическом сознании русского народа, показав, что любые сомнения в истинности самодержца ведут к кровавой смуте.
Одновременно Пушкин с предельной ясностью изобразил коренные различия в мировосприятии и мировоззрении православного русского человека и западного иноверца, показал противостоящие друг другу духовные ценности России и Запада, выявив одновременно катастрофическую матрицу Смуты.
http://www.km.ru/v-rossii/2017/04/14/istoriya-rusi/800977-matritsa-smuty
ветка

Размышления о. Александра Шмемана о А.С. Пушкине

Правмир начал публикацию цикла бесед о.  Александра Шмемана под общим названием «Основы русской культуры». Одна из центральных фигур в этих беседах - А.С. Пушкин. Привожу две ссылки с подробным разговором о Пушкине. Остальные беседы из этого цикла так же можно найти на Правмире.

- «Взрыв» русского культурного самосознания в XIX веке -
- Отрицание культуры во имя религии -

Библейский сюжет. Вильгельм Кюхельбекер. "Давид"

Закончив поэму «Давид», Кюхельбекер написал Пушкину: «Давид» - «частная, личная исповедь всего того, что меня в пять лет моего заточения волновало, утешало, мучило, обманывало, ссорило и мирило с самим собою».



Фонарь-свечка 2

"Мы никогда не дадим народу ничего лучше Писания..."

Библия 2

Вот слова А.С.Пушкина о религиозно-нравственном значении Евангелия и Библии: "Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено к всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, — и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие.
Collapse )