Отрывок из моей новой повести " ШАРТРЕЗ"
герои - один пушкинист, а второй режиссер театральный - Т.М.
***
-А что ты так повернулся на Пушкине?- спросил однажды Максимов у Андрея. Они пили чай с лимоном и отдыхали от своих этюдов.
-Да не знаю, почему. В шесть лет дед подарил мне книжку Сказки Пушкина, с красивыми иллюстрациями: купил в Мире Книги на Невском. Меня и торкнуло впервые тогда- совсем другая жизнь: яркая, вкусная, медовый пряник, а не жизнь. Ну а потом Евгений Онегин- прекрасные стихи о природе...
Максимов нетерпеливо перебил:
-Пушкин... Ну да, все правильно: я просто не ощущаю того культурного и околокультурного простраства, в котором он творил. Вернее сказать - ощущаю, но оно мне не очень симпатично. Так и с Пушкиным. Очень трудно из нынешнего мира с его гей-тусовками и педофилическими сайтами погрузиться в эпоху, когда о разврате хладнокровном писали столь изячно: Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей!» Нынче-то ведь и вовсе понятие "разврат" стало архаизмом: что там разворачивается? откуда? в какую сторону? Ничего не понять. Женщины нынче мужиков снимают куда как интенсивнее, нежели наоборот. И технологии у них ныне свои, о которых Пушкин и понятия, наверное, не имел со всем его амурным и поэтическим опытом. Вот что в нем меня обламывает - очень существенное несоответствие мира, в котором я живу и - мира Пушкинских героев. Ну чего общего у меня, вот такого, и - молодых повес с их усадьбами, наследствами, балами и любовными интрижками? Да ничего.
А вот с Обломовым - очень много общего. Такую классику я уже воспринимаю. Лежит человек на диване, в полном дерьме, и ничего не делает, чтобы из него выбраться. Эт про меня, эт уже интересно - в чем же тут дело, почему мы с Ильей Ильичем такие вот, никудышние в смысле практической деятельности?
Ну а Достоевский - тем паче близок: извивы больной души у всех людей ведь примерно одинаковы. И потом, Достоевский ведь о маленьких людишках пишет, не о дворянах. Почти о нас.
Андрею стало интересно с Максимовым:
-У Пушкина, кроме стихов о разврате, которые можно переписать в гендерном смысле для нашего времени, есть прекрасные стихи:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Написанные бессонной ночью, когда еще не было электричества, и при свете свечки могла навалиться такая тоска- что при электрическом освещении этого не понять-эти стихи - общечеловеческий вопрос к БОГУ. Вопль ИОВА по силе...
Максимов не мог долго слушать других, он перебил:Ой да, Пушкинский "дар напрасный", столь излюбленный нынешними преподавателями воскресных школ и православными публицистами в связи с известной перепиской с митрополитом Филаретом... Ну да - крик отчаявшейся души... Только на фоне Ремарка, Камю, Кафки, Маркеса и Хеменгуэя этот Пушкинский крик отчаяния выглядит сегодня жизнерадостной речевкой. После всесокрушающего литературного пессимизма, рожденного двадцатым столетием, Пушкинские сомнения в смысле жизни тоже звучат не очень убедительно. Авторы прошлого века опускались в своем отчаянии куда как ниже и кричали от отчаяния куда как громче.
У Пушкина мне очень нравятся лирические зарисовки, вроде - "Уж небо осенью дышало..."
Это - чудо. А все, что связано с человеком, его переживаниями и проч. не берет меня за душу как-то, увы.
Вот Бориса Слуцкого читаю, и понимаю - о ком и о чем он пишет. Эти движения души и ума мне близки и понятны. Бродского понимаю и чувствую, хотя это не самые приятные ощущения - вот уж где "дар напрасный, дар случайный" во всю длинну.
Слуцкий и Бродский вместо Пушкина и Грибоедова! Может это во мне еврейская кровь так говорит? – Максимов закончил монолог на полуслове, потому что в комнату вошел охранник которого режиссер не выносил