Скит иеромонаха Романа

Каждому народу дан свой способ открыть себя в мире и сказать о себе миру. Россия издревле выразила себя молитвой, иконой и поэзией. У нас и молитвы, и жития, и проповеди вдохновенны, образны, музыкальны, они сотворены сердцем и обращены к сердечному отклику: поэзия русская, при всем ее литературном универсализме, знает один точный адрес — душу русского человека, отзывчивую на слово, на его не внешний, а самый сокровенный, потаенный смысл. Может быть, эта нерастворимость душевности и сердечной духовности позволяет до сих пор удержаться России перед натиском машинного мышления и машинообразного бытия.

Бояны, сказители, певцы были на Руси всегда, без них нет сколько-нибудь внятной родовой нашей памяти. Когда же письменное слово вошло в жизнь — ритмический и исповедальный строй русской души сказался и в «Слове о полку Игореве», и в «Повести временных лет», а затем нарастающей волной поднимались перед миром русские поэты.

Не случалось такого десятилетия в новейшей истории русской литературы, когда бы на поэтическом небе не разгорелись пять-шесть звезд, приметных всем, и десятка два-три звездочек помельче. Пушкинский Дом задумал недавно издать для школьников справочник «Русские писатели XX века», и получился двухтомник кратких биографий: там ведь и Блок, и Есенин, и Цветаева, и Ахматова, и Клюев, и Волошин, и Гумилев, и погремевшие на эстрадах шестидесятники.

Только последнее десятилетие повергло в недоумение литературных критиков, прежде без перебоев открывавших новые поэтические имена. Музыка стихов умолкла в пору закулисной революции, названной поначалу перестройкой, а затем реформами. Трудно с уверенностью назвать поэтов 90-х годов, мелькают имена, появляются неплохие стихи, но Россия притаилась в этом, своем глубинном самовыражении. И все-таки Россия не осталась без поэта в такой глухой период своего бытия, не осталась без духовного голоса...

После обеда отец Роман провел нас по своим лесным угодьям. Хоть и сухая тропинка вела в лес, но по заведенной, должно быть, привычке он обулся в резиновые сапоги, взял в руки топорик на длинной металлической ручке, осовремененное никелировкой подобие старинного боевого топорика: «Мало ли что вырубить в лесу понадобится или от волка придется отмахнуться», — сказал он и передал топорик мне. Топорик вполне можно использовать и как трость, перевернув топорище вниз. Я вслух припомнил из давно прочитанного:

— Пушкин носил тяжелую трость для физической нагрузки, что-то килограмм пять или тяжелее того.

— Хоть в этом будем походить на Пушкина, — отозвался иеромонах Роман.