evfimi wrote in pushkinskij_dom

Category:

Болдинская осень. День второй.

Лишний будущий родственник и необходимый настоящий агент

В пушкинском Болдине не было почтового ящика; приезжая, почтальон привозил и забирал письма. Поэтому, написав единым духом французское письмо невесте, Пушкин в тот же день, 9 сентября, с той же оказией отослал ещё два русских письма, прямо противоположные по тону и содержанию: почтительно-холодное – Афанасию Николаевичу Гончарову, деду невесты, и теплое дружеское – своему близкому другу и, говоря современным языком, литературному агенту Петру Александровичу Плетнёву.

Письмо Гончарову малоинтересно. Будущий внучатый зять вынужден начать с оправданий:

«Из  письма, которое удостоился я получить, с крайним сожалением заметил я,  что Вы предполагаете во мне недостаток усердия. Примите, сделайте  милость, моё оправдание».

Можно представить, как «приятно»  было Пушкину его писать! Речь шла о хлопотном деле, которым  промотавшийся барин «нагрузил» своего будущего родственника, известного  своими связями при дворе. Пушкин не мог отказать — не только из  родственных соображений, но и из житейских: только при благополучном  разрешении вопроса он мог рассчитывать на приданое. Но не мог (да и,  вероятно, не собирался) в письме чужому и чуждому человеку объяснять  особенности парадигмы «поэт и царь», и вынужден был изъясняться  иносказательно:

«Сношения мои с правительством подобны вешней погоде: поминутно то дождь, то солнце. А теперь нашла тучка...»

Тучка  прошла, и дело разрешилось, а через два года Афанасий Николаевич умер.  Успев показать новообретенному внуку себя далеко не с лучшей стороны. «Дедушка свинья,– припечатал Пушкин его через год, уже женатым, в письме Нащокину, – он выдает свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 – и ничего своей внучке не даёт».

Закончив письмо дедушке Гончарову цветистым формальным «Препоручая  себя Вашему благо-расположению, имею счастие быть с глубочайшим  почтением и сердечной преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший  слуга Александр Пушкин», этот самый Пушкин, вероятно, в тот же  присест, не вставая, пишет совсем другое письмо – Плетнёву. И вот его-то  стоит привести полностью

--------------------------------------------------------------------------------------------

П. А. ПЛЕТНЁВУ

9 сентября 1830 г. Из Болдина в Петербург

«Я  писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой Пётр Александрович, да  ведь меланхолией тебя не удивишь, ты сам на этом собаку съел. Теперь  мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около  меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и  гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает – того и  гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный  дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его  в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: "как  скучны статьи Катенина!" и более ни слова. Каково? вот что значит  умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche! Ты не  можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи  писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши  сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки  связывает… Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выйти  за меня и без приданого. Приданое не уйдёт. Зовёт меня в Москву – я  приеду не прежде месяца, а оттоле к тебе, моя радость. Что делает Дельвиг, видишь ли ты его? Скажи ему, пожалуйста, чтоб он мне припас денег; деньгами нечего шутить; деньги вещь важная – спроси у Канкрина и у Булгарина.

Ах,  мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь;  соседей ни души; езди верхом сколько душе угодно, пиши дома сколько  вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и  стихов. Прости ж, моя милая.

9 сентября 1830. Болдино.

Что  моя трагедия? я написал элегическое маленькое предисловие, не прислать  ли тебе его? Вспомни, однако ж, что ты обещал мне своё: дельное,  длинное. А цена трагедии, 10 или 12?»

------------------------------------------------------------------------------------------------

Здесь  всё поразительно – и абсолютно живая, человеческая интонация задушевной  беседы c близким другом об интимных, домашних делах. Включая совсем уж  разговорное «сколько хошь» и весёлое «моя милая»,  обращённое ко взрослому мужчине. Которого автор при этом всё равно  называет по имени-отчеству: никакое «Петя» или «Петруша» было бы здесь  немыслимо: Пушкин игрив, но не развязен: грань, которую стоило бы освоить современным насельникам фейсбука!

И возникающее – вероятно, неосознанно – далёкое эхо «Онегина»: «что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души» – «деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок… Вообрази: я здесь одна…» Пушкин уже думает об «Онегине», он готовится завершить свой затянувшийся почти на десять лет роман.

И упоминание о «звере» Cholera Morbus («то, как зверь она завоет…»),  увязанное со смертью дяди. Именно в этом письме Плетнёву Пушкин  окончательно оформил легенду о том, что Василий Львович умер «с боевым кличем на устах».  Хотя в действительности это было не совсем так: после слов дяди о  Катенине племянник сам вышел из комнаты, желая сохранить в памяти именно  эти «последние слова».

И, конечно, разговоры о деньгах. Деньги вещь важная! Об этом знают, каждый по-своему, и министр финансов Егор (Георг Людвиг) Канкрин, и «король жёлтой прессы», журналист, автор бестселлеров Фаддей Булгарин. Знает об этом и поэт Пушкин. И поэтому, после предвкушения «наготовить стихов и прозы», прямо спрашивает у профессора Плетнёва,  ведшего, как настоящий литературный агент (только, в отличие от агента,  совершенно безкорыстно) все его дела: по десять или по двенадцать  рублей будем продавать «Бориса Годунова»? (И то и другое, заметим – довольно дорого за небольшую книжку: в 1832 году «Вечера на хуторе близ Диканьки» стоили у Смирдина 7р. 50 коп). Словно предвосхищая собственный же пассаж из «Египетских ночей»:

«Итальянец умолк… Чарский молчал, изумлённый и растроганный.

<…>

Неприятно  было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика; но он  очень хо-рошо понимал житейскую необходимость и пустился с итальянцем в  меркантильные расчёты».

Конечно, отношения небогатого  поэта-дворянина Пушкина с профессором-семинаристом Плетнёвым – совсем  иные, чем Импровизатора (его прототипы – реальные импровизаторы  Франческо Джанни и Томмазо Згриччи) с Чарским. Едва ли бы Чарский понял,  «как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать». А Пушкин  именно этим и занялся.

Михаил Визель

Error

Comments allowed for members only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded