Пушкин - историк
Грюнберг П.Н. Пушкин и познание истории. // Ежегодная Богословская Конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского Института: Материалы 2000 г. — М.: Издательство Православного Свято-Тихоновского Богословского Института. 2000. С. 167 — 177
Признавая за Божественным промыслом исключительную творческую силу истории, Пушкин единомыслен с пророком и псалмопевцем царем Давидом, с знаменитыми словами его 142го псалма: «Помянух дни древния, поучихся во всех делех Твоих, в творениях руку Твоею поучахся». И пушкинские строки говорят о том же: Историю творят Бог и человек; История — процесс Богочеловеческий.
Уместно следующее возражение: не надо преувеличивать теологичность пушкинских взглядов на мировую историю. Пушкин не оригинален, роль Провидения в истории признавалась историками-романтиками. Верно, но в отличие от них Пушкин не был приверженцем модного тогда «исторического фатализма», который не принимали выдающиеся умы исторической науки. Так М. П. Погодин утверждал: «Нет, мы не слепые орудия Высшей силы, мы действуем, как хотим, и свободная воля есть условие человеческого бытия».
Пушкин шел не путями «историософии», его осмысление исторического бытия было устремлено к БОГОСЛОВИЮ ИСТОРИИ, требовало его как вернейший способ и путь познания Истории. Поэтому пушкинская мысль о «свободе и необходимости» согласуется с «историческим богословием» свт. Филарета Московского.
Вот слова великого иерарха: «Царство Господа — царство всех веков, и владычество Его во всяком роде и роде»(Пс.144:13).
Преходящие владычества человеческие совокупно и повременно являются на позорище света для того, чтобы служить сему невидимому царству, и сильные земли чредою изводятся стрещи стражбы его. Связав природу необходимостью и «оставив человека в руце произволения его» (Сир. 15:16), Великий Художник мира простирает Свой перст в разнообразное сплетение событий естественных и свободных деяний, и таинственным движением то сокровенных нитей, то видимых орудий образует и сопрягает все в единую многохудожную ткань всемирных происшествий, которую время развертывает к удивлению самой вечности. …Если сие всеобъемлющее владычество Божие подвергает нас некоторой судьбе, то судьбе премудрой. Если оно, повидимому, налагает узы, то разве на своеволие и буйство. Если уничижает, то единственно тех, которые думают быть сами творцами своего величия, мечтают «взыти выше облак и быти подобно Вышнему» (Ис 14:14)… Человеческому оку не позволено проникать в оную художественную храмину» .
Как некий казус отметим, что свт. Филарет (Дроздов) произнес эти слова, будучи ровесником Пушкина Болдинской поры — им было по 31 году.
Итак, в одной незавершенной критической работе, в ее немногих строках Пушкин дал нам все для того, чтобы мы знали, каким представлялся ему исторический путь человечества, знали о «макроформах» исторического процесса и о месте в нем России. И о «главных движущих силах» мировой истории. Но пушкинское знание об истории дано нам не в готовых, завершенных формулах. Оно преподано в таких формах, что предполагают наше активное сотрудничество в познании. Конечно, «незавершенность» дает простор оппонентам, но так у Пушкина всегда. Он всегда ясен, но всегда оставляет свободу принимать или не принимать, признавать и отвергать даже очевидное. В этом также усматриваются свойства его божественного дара.
Пушкинские замечания на второй том «Истории русского народа» Полевого, впервые увидели свет в 1855 г., когда русское общество уже «прошло» уроки и Карамзина, и Полевого, и западных романтиков. Уже начинал в Россию заглядывать бродивший по Европе призрак. Появление пушкинских «замечаний» было необычайно своевременно. Но никто к ним интереса не проявил. Уже состоялось разделение на «западников» и «славянофилов», начинались и иные разделения. Цельная пророческая мысль Пушкина о мире, об истории, о России, осталась невостребованной доныне. Цех исторической науки отверг Пушкина полностью, ибо сама историческая наука оформилась как дисциплина секулярная. В богословии она не нуждалась и ранее, не испытывает подобной потребности и сейчас. Судьба пушкинских откровений об Истории еще раз подтвердила печальную истину: «нет пророка в отечестве».
«Пушкин …бесспорно, унес с собою …некую величайшую тайну. И вот теперь мы без него эту тайну разгадываем» (Ф. М. Достоевский, 8 июня 1880 г.).
II. «Наблюдатель» и «пророк»
Еще два произведения, созданных в Болдинскую осень 1830 г., весьма значимы для понимания Пушкина-историка. Первое — вплотную примыкает к рецензии на второй том «Истории» Полевого. Это «История села Горюхина». От давних предположений (пародия на «Историю» Н. Карамзина) и до недавней работы В. А. Кожевникова — за все полтораста лет суждение об «Истории села Горюхина» в целом не изменилось. Впрочем, оно касалось, преимущественно, последней части «Истории»: до недавнего времени акцентировались т. н. «обличительные» моменты («Тришка бит по погоде» и т. п.), и все произведение трактовалось как «песня протеста» (конечно, социального).
Г. В. Вернадский называл «Историю села Горюхина» — «историческим трудом», «пародией на исторические исследования».
Весьма ценные мысли об «Истории села Горюхина» (к сожалению, не получившие последующего развития) содержатся в начальных строках старой работы М. П. Алексеева: (1) в «Истории села Горюхина» Пушкин затрагивает «глубокие историософские проблемы»; (2) в «Истории» содержится пародия на общие нормы русской историографии; (3) «История села Горюхина» шире и значительнее пародии на исторические труды».
Между тем сама жанровая принадлежность «Истории села Горюхина» может определяться как памфлет. Его главные темы несколько пространно можно обозначить так: историческая наука, ее возможности познания исторического бытия, а также «вненаучные» формы и методы познания истории. Очевидно, для Пушкина эти темы были важны. Их разработка была необходима, вероятно, и для его творческого труда, и для самоопределения в качестве историка-исследователя.
Прежде всего, для Пушкина была важна разработка своего рода «методологии поиска истины». Уже в биографическом предисловии Ивана Петровича Белкина можно найти много сходства с «Заметкой» Пушкина на второй том «Истории» Полевого. Пушкин говорит о приоритете в познании истории людей искусства, носителей поэтического, литературного дара. Для литературного деятеля «занятие историей» — наивысшее приложение его таланта и труда: «Мысль оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повествований истинных и великих происшествий давно тревожила мое воображение. Быть судиею, наблюдателем и пророком (здесь вновь у Пушкина звучит это слово! — П. Г.) веков и народов казалось мне высшей степенью, доступной для писателя».
Далее Белкин сетует на ничтожность своей «образованности» и одновременно трепещет перед «многоучеными, добросовестными мужами», творцами исторических трудов: «Какой род истории не истощен уже ими?» Затем Белкин пишет о своем «трепете» уже перед конкретными именами и трудами: «бессмертный труд аббата Милота» — это в «истории всемирной»; в «истории отечественной» — «что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова?» Пушкин намеренно называет устаревшие уже в его время, но долгое время бывшие авторитетными труды. «Курс истории Франции» аббата Мило, был написан еще до Великой французской революции, «История» Татищева померкла и забылась еще до Карамзина. Пушкин вскоре сам, как ученый историк, займется историей Петра Великого, продолжая тему, по сути, лишь начатую Голиковым. Словами Белкина Пушкин говорит о недостаточности научного анализа, научных интерпретаций масштабных явлений, событий, эпох — об ограниченных возможностях исторической науки, о скором устаревании ее достижений. Авторитет науки Пушкиным признается, заслуги и достижения научные также, но в то же время констатируется: исчерпать большую историческую тему, познать истину в истории, «многоученым добросовестным мужам» не дано. Пушкинский Белкин, единственный предшественник единственного Козьмы Пруткова, смиренно осознает свою «жалкую образованность». Итак, нужна «образованность», но еще необходима и специальная работа. Чтобы «быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов», литератору необходим тот же черный труд, что и историку, литератору надо быть ученым-историком. Чтобы написать историю губернского города, Белкину необходимы «допущения в архивы и монастырские кладовые», т. е. работа с историческими источниками. История «города» оказывается не занимательна «ни для философа, ни для прагматика», и Белкин оказывается на своей «родине», в селе Горюхине, где находит все необходимое для деятельности литератора-историка, «наблюдателя, судии и пророка», но не «веков и народов», а своего «малого» отечества.
«Историю губернского города» возможно трактовать как «всемирную историю», либо как ее часть. Вероятнее всего, как историю Европы (намек дан: «История Франции» аббата Мило названа Белкиным «историей всемирной», ибо для Пушкина значима «европейская система», а кто вне ее — тому «горе»). «Единственное замечательное происшествие, сохранившееся в … летописях города» — «ужасный пожар, случившийся десять лет назад и истребивший базар и присутственные места», можно понимать как намек на Великую Французскую революцию и ее последствия.
В Горюхине Белкин находит ее «летопись». Затем следуют поиски: «я стал искать новых источников истории». Источников оказалось достаточно — «обилие оных изумило меня». Далее следует вполне квалифицированная профессиональная работа литератора-историка Белкина — «список источников, послуживших… к составлению Истории Горюхина». Если пренебречь пародийным стилем, то перед нами изложение принципа формирования источниковой базы (терминология научного источниковедения) по теме конкретного исторического исследования. Каждый источник снабжен критической характеристикой. «Список» объединяет все необходимые категории источников, причем эти категории обозначены не жестко, а с возможностью вариантов классификации.
Порядок по «списку источников» И. П. Белкина: 1. поденные записи владельцев Горюхина и их приказчика (хроника); 2. «Летопись горюхинского дъячка», т. е. «церковная» хроника; 3. «изустные предания» (мемуарный, дневниковый фонд любого происхождения, литературное наследие и пр., вплоть до «table talk» + их отражение в историографии — «я не пренебрегал никакими известиями»); 4. «ревижские сказки» (нормативные государственные акты) «с замечаниями прежних старост» (подзаконные акты и пр. документы власти).
Надо признать, что «список Белкина» делает честь прежде всего его создателю. Пушкин обладал необходимым для профессионального ученого-историка фундаментом в части знания базовых и вспомогательных средств исследования. Он упоминает даже палеографический анализ текста (!): «Остальные 35 частей написаны разными почерками, большею частию так называемым лавочным с титлами и без титлов…»
Обращение к «Дневнику историка» М. П. Погодина помогает узнать, из каких источников происходили знания Пушкина-историка, высокий профессиональный уровень которых он продемонстрировал, когда работал над Пугачевым и Петром I. Погодин записывает: «1829 г. Март 26. …К Пушкину. Об истории и России… Октябрь 1 …К Пушкину. О раскольниках… 1830 г. Март 18. Из университета к Пушкину… О документах исторических… Май 10. С лекции к Пушкину, долгий и занимательный разговор о русской истории. «Как рву я на себе волосы часто, — говорит он, — что у меня нет классического образования, есть мысли, но на чем их поставить».
Беседа Пушкина и Погодина «о документах исторических» — это своего рода «семинар по источниковедению». Погодин упоминает далеко не все темы их с Пушкиным «исторических» бесед. Но ясно, что после 1830 г. Пушкин уже не только действует как ученый историк-практик, но и обходится с научными нормативами «запросто». «История села Горюхина» свидетельствует о профессионализме Пушкина-историка, о владении им всем арсеналом необходимых историку средств.
Пушкин считал работу с источниками необходимой для литератора-историка. Он отрицает научное исследование как самоцель, не признает его самодостаточность, не признает претензии научной методологии на полноту познания истории. Действительно, «объективный», а по сути формальный подход к источниковой базе и ее использованию в исследовании дает лишь подобие необходимого результата, некий его «скелет» — он тоже необходим, но явно недостаточен для воссоздания истинной картины истории как жизни. Возможно лишь знакомство с «этнографическим и статистическим состоянием Горюхина и со нравами и обычаями его обитателей». После чего требуется приступить «к самому повествованию». Тогда история предстает как волнующее действие, как драма и трагедия, где действуют личности и группы личностей, народ и толпы — как реальная жизнь. Ибо история и есть ничто иное как жизнь людей, народов, государств. Постигнуть ее во всей сложности, воспроизвести во всей полноте и со всею наглядностью является делом таланта и труда, в силу действия особого дара видения «судии, наблюдателя и пророка».
В начале Болдинской осени Пушкиным создано было в некотором роде эсхатологическое произведение — повесть Белкина «Гробовщик», в котором автором сполна проявлены качества «судии, наблюдателя и пророка». Это произведение, насколько известно, еще не рассматривалось как произведение в основе своей историческое, как пушкинская мысль об историческом бытии. Прозорливое наблюдение над состоянием общества, изменением общественных идеалов и морали позволяет Пушкину быть «судией и пророком».
Ключ к повести заложен в уже в самом эпиграфе из державинского «Водопада»: «Не зрим ли каждый день гробов, Седин дряхлеющей вселенной?»
«Гробовщик» — это «мещанская» повесть. Персонажи — все мещане, или иначе — «мелкие буржуа». Следовательно, они — носители «мелкобуржуазной психологии». И эта «психология» у всех, включая главного героя Адриана Прохорова, отмечена невероятной прочностью. Она — необычайна «здорова». Никакого намека на какую-нибудь «рефлексию», «комплексы». Хоть каждый день он при покойнике, а ничего от шекспировских гробокопателей в нем ни на йоту нет и не будет. Никакого впечатления зрелище смерти на него не производит, а у корпорантов по сословию и смерть, и дело их — гробовое ремесло — повод для шуточек. Ни у кого никакого проблеска, никакого намека на присутствие в сознании «памяти смертной». Что такое «память смертная»? Это осознание себя подлинной личностью, бессмертным существом, осознание ответственности за свою земную жизнь, признание своего временного существования прелюдией к существованию вечному. Это также осознание личной ответственности за себя, за свою земную жизнь перед Тем, Кто «из ничтожества воззвал» всех людей и даровал им возможность добровольного следования за Собой.
За что же их изображать в памфлете? Они и жизнь ведут порядочную, долг перед обществом, точнее, перед клиентами, исполняют (если обжуливают, то «пристойно», так, чтобы репутация не пострадала). Они и «долг» свой религиозный, наверняка, помнят (Прохоров все образа с Басманной на Никитскую перевез): знают, когда праздники церковные — соблюдают неукоснительно; когда пост — могут поститься и т. д. — хоть весь устав церковный соблюдут. И общество им подобных признает их людьми достойными. Так за что же их так?
В Евангелии о них слова Христа: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь гробам раскрашенным, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь людьми праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония» (Мф 23:27).
Эти люди — ходячие «гробы» собственных омертвелых душ. Истинная вера и житейская цель их — корысть. И живут они не по «законам, данным Адаму и Еве», а по «объективным», абсолютно мертвым «законам рынка».
Утрата обществом идеи, некогда его создавшей, объединявшей и оправдывающей его, торжество «буржуазности», торжество в обществе «морали третьего сословия», их глубокое духовное обнищание были опознаны Пушкиным в Болдинскую осень как угрожающий признак идейной и социальной деградации человека и человечества; как четкий признак не слишком отдаленного окончания истории; как общий признак «дряхлости Вселенной».
В «Гробовщике» Пушкин указывает главную примету угасания исторического времени, угасания человечества. Здесь обнаруживается не только эсхатологическое «чувство» автора, но и его видение исторического процесса в эсхатологической перспективе. И сообщает его нам автор через притчу, в которой дано художественное описание побеждающей «социальной психологии». «Гробовщик» — произведение и историческое, и пророческое, ибо это прорицание о близком конце истории, о чудовищной участи, которую готовит себе человечество, люди, становясь «раскрашенными гробами», отчуждая себя от вечности.
Общественная мораль и духовное бытие человека, общества, нации — являются, по Пушкину, определяющим фактором их бытия исторического. Но подобной графы в аналитическом реестре академических исторических исследований не предусмотрено. Для науки главное в истории не духовное бытие людей, а грубый внешний план. А по сему академическая историческая наука не содержит достоверных представлений о том, что составляет духовную жизнь человека, общества, человечества — о вере, религии, Церкви. История как наука о человеке и человечестве — безыдейна. Ее собственное бытие безыдейно, как безыдейно бытие персонажей «Гробовщика».
История как наука давно не интересна для широкого общества. Этому показатель — быстрое распространение и популярность произведений Льва Гумилева и сочинений квазинаучных, вроде фантастики Фоменко и его друзей, обусловлены не столько невежеством читателей, сколько неспособностью академической науки быть одушевленной, живой, соответствовать познаваемой ею жизни. Академическая наука никогда не сможет «брать уроки» у Пушкина, ибо для этого ей надо стать православной. Но православный историк может и даже обязан знать Пушкина-историка, и это знание должно быть частью его профессиональной школы. Ибо история, как дисциплина об историческом бытии, есть познание истины. А Пушкин — великий пример этого познания — божественный дар России и ее людям.
Часть II
(Окончание)
(Окончание)
Признавая за Божественным промыслом исключительную творческую силу истории, Пушкин единомыслен с пророком и псалмопевцем царем Давидом, с знаменитыми словами его 142го псалма: «Помянух дни древния, поучихся во всех делех Твоих, в творениях руку Твоею поучахся». И пушкинские строки говорят о том же: Историю творят Бог и человек; История — процесс Богочеловеческий.
Уместно следующее возражение: не надо преувеличивать теологичность пушкинских взглядов на мировую историю. Пушкин не оригинален, роль Провидения в истории признавалась историками-романтиками. Верно, но в отличие от них Пушкин не был приверженцем модного тогда «исторического фатализма», который не принимали выдающиеся умы исторической науки. Так М. П. Погодин утверждал: «Нет, мы не слепые орудия Высшей силы, мы действуем, как хотим, и свободная воля есть условие человеческого бытия».
Пушкин шел не путями «историософии», его осмысление исторического бытия было устремлено к БОГОСЛОВИЮ ИСТОРИИ, требовало его как вернейший способ и путь познания Истории. Поэтому пушкинская мысль о «свободе и необходимости» согласуется с «историческим богословием» свт. Филарета Московского.
Вот слова великого иерарха: «Царство Господа — царство всех веков, и владычество Его во всяком роде и роде»(Пс.144:13).
Преходящие владычества человеческие совокупно и повременно являются на позорище света для того, чтобы служить сему невидимому царству, и сильные земли чредою изводятся стрещи стражбы его. Связав природу необходимостью и «оставив человека в руце произволения его» (Сир. 15:16), Великий Художник мира простирает Свой перст в разнообразное сплетение событий естественных и свободных деяний, и таинственным движением то сокровенных нитей, то видимых орудий образует и сопрягает все в единую многохудожную ткань всемирных происшествий, которую время развертывает к удивлению самой вечности. …Если сие всеобъемлющее владычество Божие подвергает нас некоторой судьбе, то судьбе премудрой. Если оно, повидимому, налагает узы, то разве на своеволие и буйство. Если уничижает, то единственно тех, которые думают быть сами творцами своего величия, мечтают «взыти выше облак и быти подобно Вышнему» (Ис 14:14)… Человеческому оку не позволено проникать в оную художественную храмину» .
Как некий казус отметим, что свт. Филарет (Дроздов) произнес эти слова, будучи ровесником Пушкина Болдинской поры — им было по 31 году.
Итак, в одной незавершенной критической работе, в ее немногих строках Пушкин дал нам все для того, чтобы мы знали, каким представлялся ему исторический путь человечества, знали о «макроформах» исторического процесса и о месте в нем России. И о «главных движущих силах» мировой истории. Но пушкинское знание об истории дано нам не в готовых, завершенных формулах. Оно преподано в таких формах, что предполагают наше активное сотрудничество в познании. Конечно, «незавершенность» дает простор оппонентам, но так у Пушкина всегда. Он всегда ясен, но всегда оставляет свободу принимать или не принимать, признавать и отвергать даже очевидное. В этом также усматриваются свойства его божественного дара.
Пушкинские замечания на второй том «Истории русского народа» Полевого, впервые увидели свет в 1855 г., когда русское общество уже «прошло» уроки и Карамзина, и Полевого, и западных романтиков. Уже начинал в Россию заглядывать бродивший по Европе призрак. Появление пушкинских «замечаний» было необычайно своевременно. Но никто к ним интереса не проявил. Уже состоялось разделение на «западников» и «славянофилов», начинались и иные разделения. Цельная пророческая мысль Пушкина о мире, об истории, о России, осталась невостребованной доныне. Цех исторической науки отверг Пушкина полностью, ибо сама историческая наука оформилась как дисциплина секулярная. В богословии она не нуждалась и ранее, не испытывает подобной потребности и сейчас. Судьба пушкинских откровений об Истории еще раз подтвердила печальную истину: «нет пророка в отечестве».
«Пушкин …бесспорно, унес с собою …некую величайшую тайну. И вот теперь мы без него эту тайну разгадываем» (Ф. М. Достоевский, 8 июня 1880 г.).
II. «Наблюдатель» и «пророк»
Еще два произведения, созданных в Болдинскую осень 1830 г., весьма значимы для понимания Пушкина-историка. Первое — вплотную примыкает к рецензии на второй том «Истории» Полевого. Это «История села Горюхина». От давних предположений (пародия на «Историю» Н. Карамзина) и до недавней работы В. А. Кожевникова — за все полтораста лет суждение об «Истории села Горюхина» в целом не изменилось. Впрочем, оно касалось, преимущественно, последней части «Истории»: до недавнего времени акцентировались т. н. «обличительные» моменты («Тришка бит по погоде» и т. п.), и все произведение трактовалось как «песня протеста» (конечно, социального).
Г. В. Вернадский называл «Историю села Горюхина» — «историческим трудом», «пародией на исторические исследования».
Весьма ценные мысли об «Истории села Горюхина» (к сожалению, не получившие последующего развития) содержатся в начальных строках старой работы М. П. Алексеева: (1) в «Истории села Горюхина» Пушкин затрагивает «глубокие историософские проблемы»; (2) в «Истории» содержится пародия на общие нормы русской историографии; (3) «История села Горюхина» шире и значительнее пародии на исторические труды».
Между тем сама жанровая принадлежность «Истории села Горюхина» может определяться как памфлет. Его главные темы несколько пространно можно обозначить так: историческая наука, ее возможности познания исторического бытия, а также «вненаучные» формы и методы познания истории. Очевидно, для Пушкина эти темы были важны. Их разработка была необходима, вероятно, и для его творческого труда, и для самоопределения в качестве историка-исследователя.
Прежде всего, для Пушкина была важна разработка своего рода «методологии поиска истины». Уже в биографическом предисловии Ивана Петровича Белкина можно найти много сходства с «Заметкой» Пушкина на второй том «Истории» Полевого. Пушкин говорит о приоритете в познании истории людей искусства, носителей поэтического, литературного дара. Для литературного деятеля «занятие историей» — наивысшее приложение его таланта и труда: «Мысль оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повествований истинных и великих происшествий давно тревожила мое воображение. Быть судиею, наблюдателем и пророком (здесь вновь у Пушкина звучит это слово! — П. Г.) веков и народов казалось мне высшей степенью, доступной для писателя».
Далее Белкин сетует на ничтожность своей «образованности» и одновременно трепещет перед «многоучеными, добросовестными мужами», творцами исторических трудов: «Какой род истории не истощен уже ими?» Затем Белкин пишет о своем «трепете» уже перед конкретными именами и трудами: «бессмертный труд аббата Милота» — это в «истории всемирной»; в «истории отечественной» — «что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова?» Пушкин намеренно называет устаревшие уже в его время, но долгое время бывшие авторитетными труды. «Курс истории Франции» аббата Мило, был написан еще до Великой французской революции, «История» Татищева померкла и забылась еще до Карамзина. Пушкин вскоре сам, как ученый историк, займется историей Петра Великого, продолжая тему, по сути, лишь начатую Голиковым. Словами Белкина Пушкин говорит о недостаточности научного анализа, научных интерпретаций масштабных явлений, событий, эпох — об ограниченных возможностях исторической науки, о скором устаревании ее достижений. Авторитет науки Пушкиным признается, заслуги и достижения научные также, но в то же время констатируется: исчерпать большую историческую тему, познать истину в истории, «многоученым добросовестным мужам» не дано. Пушкинский Белкин, единственный предшественник единственного Козьмы Пруткова, смиренно осознает свою «жалкую образованность». Итак, нужна «образованность», но еще необходима и специальная работа. Чтобы «быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов», литератору необходим тот же черный труд, что и историку, литератору надо быть ученым-историком. Чтобы написать историю губернского города, Белкину необходимы «допущения в архивы и монастырские кладовые», т. е. работа с историческими источниками. История «города» оказывается не занимательна «ни для философа, ни для прагматика», и Белкин оказывается на своей «родине», в селе Горюхине, где находит все необходимое для деятельности литератора-историка, «наблюдателя, судии и пророка», но не «веков и народов», а своего «малого» отечества.
«Историю губернского города» возможно трактовать как «всемирную историю», либо как ее часть. Вероятнее всего, как историю Европы (намек дан: «История Франции» аббата Мило названа Белкиным «историей всемирной», ибо для Пушкина значима «европейская система», а кто вне ее — тому «горе»). «Единственное замечательное происшествие, сохранившееся в … летописях города» — «ужасный пожар, случившийся десять лет назад и истребивший базар и присутственные места», можно понимать как намек на Великую Французскую революцию и ее последствия.
В Горюхине Белкин находит ее «летопись». Затем следуют поиски: «я стал искать новых источников истории». Источников оказалось достаточно — «обилие оных изумило меня». Далее следует вполне квалифицированная профессиональная работа литератора-историка Белкина — «список источников, послуживших… к составлению Истории Горюхина». Если пренебречь пародийным стилем, то перед нами изложение принципа формирования источниковой базы (терминология научного источниковедения) по теме конкретного исторического исследования. Каждый источник снабжен критической характеристикой. «Список» объединяет все необходимые категории источников, причем эти категории обозначены не жестко, а с возможностью вариантов классификации.
Порядок по «списку источников» И. П. Белкина: 1. поденные записи владельцев Горюхина и их приказчика (хроника); 2. «Летопись горюхинского дъячка», т. е. «церковная» хроника; 3. «изустные предания» (мемуарный, дневниковый фонд любого происхождения, литературное наследие и пр., вплоть до «table talk» + их отражение в историографии — «я не пренебрегал никакими известиями»); 4. «ревижские сказки» (нормативные государственные акты) «с замечаниями прежних старост» (подзаконные акты и пр. документы власти).
Надо признать, что «список Белкина» делает честь прежде всего его создателю. Пушкин обладал необходимым для профессионального ученого-историка фундаментом в части знания базовых и вспомогательных средств исследования. Он упоминает даже палеографический анализ текста (!): «Остальные 35 частей написаны разными почерками, большею частию так называемым лавочным с титлами и без титлов…»
Обращение к «Дневнику историка» М. П. Погодина помогает узнать, из каких источников происходили знания Пушкина-историка, высокий профессиональный уровень которых он продемонстрировал, когда работал над Пугачевым и Петром I. Погодин записывает: «1829 г. Март 26. …К Пушкину. Об истории и России… Октябрь 1 …К Пушкину. О раскольниках… 1830 г. Март 18. Из университета к Пушкину… О документах исторических… Май 10. С лекции к Пушкину, долгий и занимательный разговор о русской истории. «Как рву я на себе волосы часто, — говорит он, — что у меня нет классического образования, есть мысли, но на чем их поставить».
Беседа Пушкина и Погодина «о документах исторических» — это своего рода «семинар по источниковедению». Погодин упоминает далеко не все темы их с Пушкиным «исторических» бесед. Но ясно, что после 1830 г. Пушкин уже не только действует как ученый историк-практик, но и обходится с научными нормативами «запросто». «История села Горюхина» свидетельствует о профессионализме Пушкина-историка, о владении им всем арсеналом необходимых историку средств.
Пушкин считал работу с источниками необходимой для литератора-историка. Он отрицает научное исследование как самоцель, не признает его самодостаточность, не признает претензии научной методологии на полноту познания истории. Действительно, «объективный», а по сути формальный подход к источниковой базе и ее использованию в исследовании дает лишь подобие необходимого результата, некий его «скелет» — он тоже необходим, но явно недостаточен для воссоздания истинной картины истории как жизни. Возможно лишь знакомство с «этнографическим и статистическим состоянием Горюхина и со нравами и обычаями его обитателей». После чего требуется приступить «к самому повествованию». Тогда история предстает как волнующее действие, как драма и трагедия, где действуют личности и группы личностей, народ и толпы — как реальная жизнь. Ибо история и есть ничто иное как жизнь людей, народов, государств. Постигнуть ее во всей сложности, воспроизвести во всей полноте и со всею наглядностью является делом таланта и труда, в силу действия особого дара видения «судии, наблюдателя и пророка».
В начале Болдинской осени Пушкиным создано было в некотором роде эсхатологическое произведение — повесть Белкина «Гробовщик», в котором автором сполна проявлены качества «судии, наблюдателя и пророка». Это произведение, насколько известно, еще не рассматривалось как произведение в основе своей историческое, как пушкинская мысль об историческом бытии. Прозорливое наблюдение над состоянием общества, изменением общественных идеалов и морали позволяет Пушкину быть «судией и пророком».
Ключ к повести заложен в уже в самом эпиграфе из державинского «Водопада»: «Не зрим ли каждый день гробов, Седин дряхлеющей вселенной?»
«Гробовщик» — это «мещанская» повесть. Персонажи — все мещане, или иначе — «мелкие буржуа». Следовательно, они — носители «мелкобуржуазной психологии». И эта «психология» у всех, включая главного героя Адриана Прохорова, отмечена невероятной прочностью. Она — необычайна «здорова». Никакого намека на какую-нибудь «рефлексию», «комплексы». Хоть каждый день он при покойнике, а ничего от шекспировских гробокопателей в нем ни на йоту нет и не будет. Никакого впечатления зрелище смерти на него не производит, а у корпорантов по сословию и смерть, и дело их — гробовое ремесло — повод для шуточек. Ни у кого никакого проблеска, никакого намека на присутствие в сознании «памяти смертной». Что такое «память смертная»? Это осознание себя подлинной личностью, бессмертным существом, осознание ответственности за свою земную жизнь, признание своего временного существования прелюдией к существованию вечному. Это также осознание личной ответственности за себя, за свою земную жизнь перед Тем, Кто «из ничтожества воззвал» всех людей и даровал им возможность добровольного следования за Собой.
За что же их изображать в памфлете? Они и жизнь ведут порядочную, долг перед обществом, точнее, перед клиентами, исполняют (если обжуливают, то «пристойно», так, чтобы репутация не пострадала). Они и «долг» свой религиозный, наверняка, помнят (Прохоров все образа с Басманной на Никитскую перевез): знают, когда праздники церковные — соблюдают неукоснительно; когда пост — могут поститься и т. д. — хоть весь устав церковный соблюдут. И общество им подобных признает их людьми достойными. Так за что же их так?
В Евангелии о них слова Христа: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь гробам раскрашенным, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь людьми праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония» (Мф 23:27).
Эти люди — ходячие «гробы» собственных омертвелых душ. Истинная вера и житейская цель их — корысть. И живут они не по «законам, данным Адаму и Еве», а по «объективным», абсолютно мертвым «законам рынка».
Утрата обществом идеи, некогда его создавшей, объединявшей и оправдывающей его, торжество «буржуазности», торжество в обществе «морали третьего сословия», их глубокое духовное обнищание были опознаны Пушкиным в Болдинскую осень как угрожающий признак идейной и социальной деградации человека и человечества; как четкий признак не слишком отдаленного окончания истории; как общий признак «дряхлости Вселенной».
В «Гробовщике» Пушкин указывает главную примету угасания исторического времени, угасания человечества. Здесь обнаруживается не только эсхатологическое «чувство» автора, но и его видение исторического процесса в эсхатологической перспективе. И сообщает его нам автор через притчу, в которой дано художественное описание побеждающей «социальной психологии». «Гробовщик» — произведение и историческое, и пророческое, ибо это прорицание о близком конце истории, о чудовищной участи, которую готовит себе человечество, люди, становясь «раскрашенными гробами», отчуждая себя от вечности.
Общественная мораль и духовное бытие человека, общества, нации — являются, по Пушкину, определяющим фактором их бытия исторического. Но подобной графы в аналитическом реестре академических исторических исследований не предусмотрено. Для науки главное в истории не духовное бытие людей, а грубый внешний план. А по сему академическая историческая наука не содержит достоверных представлений о том, что составляет духовную жизнь человека, общества, человечества — о вере, религии, Церкви. История как наука о человеке и человечестве — безыдейна. Ее собственное бытие безыдейно, как безыдейно бытие персонажей «Гробовщика».
История как наука давно не интересна для широкого общества. Этому показатель — быстрое распространение и популярность произведений Льва Гумилева и сочинений квазинаучных, вроде фантастики Фоменко и его друзей, обусловлены не столько невежеством читателей, сколько неспособностью академической науки быть одушевленной, живой, соответствовать познаваемой ею жизни. Академическая наука никогда не сможет «брать уроки» у Пушкина, ибо для этого ей надо стать православной. Но православный историк может и даже обязан знать Пушкина-историка, и это знание должно быть частью его профессиональной школы. Ибо история, как дисциплина об историческом бытии, есть познание истины. А Пушкин — великий пример этого познания — божественный дар России и ее людям.