ПАДШИЙ

Обдумывая с лета 1832 г. сюжет «Капитанской дочки», Пушкин внес в рабочую тетрадь первые наброски плана будущей повести, где намечены главные персонажи: офицер-пугачевец Михаил Шванвич и его отец Александр Мартынович.

Биографические сведения о Михаиле и Александре Шванвичах, отображенные в пушкинских записях, не были реализованы в художественном плане: Пушкин отказался от первоначального намерения изобразить их приключения в «Капитанской дочке». Вместо реальных шванвичей и минеевых в роли основных персонажей романа действуют вымышленные лица с иными жизненными обстоятельствами и с другими фамилиями.

Что ж, поговорим о Швабрине. И перечтем внимательно, с карандашом в руках пушкинский текст: у Пушкина не бывает ни единого лишнего слова.

…Он молод, но уже зрел. Умен, остер на язык. Над его живыми и занимательными рассказами наверняка от души смеялись петербургские красавицы.

Отменно некрасив лицом? Не вышел ростом? Невелика беда для мужчины, особенно если он богат, и в нем играет жизнь.

Вот уже пять лет сидит он, разжалованный из гвардии за дуэль, в глухой степной дыре, в забытой Богом фортеции.

Ни единого, как ему кажется, человеческого лица окрест. Некому даже оценить его bons mots и скрытые насмешки.

Он здесь чужой для всех и все ему чужие. Его не любят.

Служба не отягощает. В этой захудалой крепости ни смотров, ни учений, ни караулов.

Гарнизон – сущая инвалидная команда числом в сто душ, с трудом постигающих, где «право», где «лево».

Событий - никаких. Вот разве что вчера какой-то нижний чин подрался в бане с девкой за шайку горячей воды.

Комендант – сын бывшего крепостного, человек простой и необразованный. Жена держит его под каблуком. Она и на дела службы смотрит, как на свои хозяйские, и управляет фортецией, словно своим домком.

Швабрин смотрит в окно: вот идет через грязный двор баба повесить на забор белье, полощутся в луже утки…

Степь да степь кругом.

Вот в какой стороне осужден он проводить свою молодость.

И одно мужичье окрест.

Тоска.

Впору спиться.

Одна отрада - несколько французских книг и милая тихая барышня – дочь коменданта крепости, совсем не похожая на тех женщин, с которыми он видел прежде. У него какое-то странное и непонятное самому себе чувство к ней. Любовь?

Но любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, а здесь…

Это - страсть. Быть может, выдуманная. Желание навязать свою волю этому кроткому, тихому, но упорному существу. Или просто прихоть. Блажь.

Тамара и Демон. 

«Дух беспокойный, дух порочный.

Кто звал тебя во тьме полночной?»

Так увлекается пресытившийся победами герой-любовник непонятной его уму и сердцу неприступной дикаркой.

Бэла и Печорин.

Он зовет ее, безприданницу, под венец, а она отказывает ему. Почему?! Отвергает его, петербургского офицера (хотя и бывшему)! Непостижимо.

А может быть все-таки любовь?

Он «хорошей фамилии» и имеет состояние. Почему же он продолжает сидеть в этой глуши а не уволится в отставку? Может быть причиной тому Марья Ивановна? Отчего так влечет его к этой милой безыскусной барышне? Увидел и почувствовал в ней то, к чему всегда инстинктивно тянулся и не находил в прежней жизни? За нее он будет биться насмерть.

Отчего так влечет его к этой милой безыскусной барышне? Увидел и почувствовал в ней то, к чему всегда инстинктивно тянулся и не находил в прежней жизни? За нее он будет биться насмерть.

Часто такие люди болезненно само- и себялюбивы.

Первая реакция на незнакомого человека (в данном случае Гринева) и первые слова, сказанные ему, говорят о человеке очень много.

«Извините меня» — сказал он мне по-французски — «что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени».

Да, истосковался Алексей Иванович в оренбургской глуши по общению с людьми своего круга. Как радуется он приезду «разжалованному из гвардии» Гринева.

Первое впечатление Петруши от места, куда его привела судьба, было тоже нерадостным: «Передо мною простиралась печальная степь. Наискось стояло несколько избушек; по улице бродило несколько куриц старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня; я отошел от окошка и лег спать без ужина…»

Однако проходит всего несколько недель, и тоска Гринева улетучивается («жизнь моя в Белогорской крепости сделалась для меня не только сносною, но даже и приятною. В доме коменданта был я принят как родной»).

И вот что показательно: Швабрину остро захотелось увидеть ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ лицо. А разве ЛИЦА Ивана Кузмича и других обитателей деревеньки-крепостицы были БЕЗ-ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ или НЕДО-человеческими?

Ох, как много умел сказать Пушкин о своем герое одной лишь фразой! Сразу виден гонор и презрительно-высокомерное отношение к окружающим. А ведь капитан Миронов прошел «турскую» и «прусскую» кампании («… удалая солдатская головушка! Не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие!» - причитает у виселицы его вдова Василиса Егоровна). Он был в ДЕЛЕ, о чем побывавшие на войне, распространяются весьма неохотно. («Иван Кузмич был человек … самый честный и добрый», «самый почтенный»).

А в случае с Пугачем повел себя БЛАГОРОДНО и ГЕРОЙСКИ (в отличие от Швабрина) и мог бы много чего рассказать молодому офицеру, если бы тот доставил себе труд его разговорить. Люди Швабрину НЕИНТЕРЕСНЫ В ПРИНЦИПЕ. Разумеется, степень высоты или низости души определяется во всей ее полноте, как правило, в экстремальных обстоятельствах – «экзистенциальных ситуациях», однако не только же в них. Ну да, капитан Миронов человек необразованный да еще по видимости и «подкаблучник». Так что с того? Разве исчерпывается этим его личность?

Капитан Миронов «из солдатских детей» (скорее всего, сын крепостного мужика), по-французски не говорит и не читает, о стихотворцах (а Швабрин тоже пописывал под водительством Тредиаковского куплетцы) мнения весьма невысокого («все они люди беспутные и горькие пьяницы». Оттого и советует он дружески Гриневу оставить стихотворство, «как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее».

Куда ему, по петербургским меркам, до Швабрина! Но вот вопрос, а что у Швабрина за душой, кроме заколотого на дуэли поручика?

Гордыня.

Для Петра же Гринева и Иван Кузмич, и Иван Игнатьич - «великодушные товарищи», т.е. товарищи с ВЕЛИКОЙ ДУШОЙ. Вот так. И никак иначе.

Однако в отличие от Швабрина настроение Петруши вскоре резко меняется: «С А. И. Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его становилась для меня менее приятною. Всегдашние шутки его насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Марье Ивановне. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал».

Здоровое чувство у Петруши по отношению к злословию. Да и то: сколько можно повторяться и злословить по одному и тому же поводу. В конце концов, это начинает раздражать, и раздражение начинает вызывать уже сам злословящий.

Любит Швабрин и недобро высмеивать даже Гринева, внешне еще приятеля («Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердо разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом»).

Однако дело не только в злословии. Чуткого сердцем Петрушу цинизм Швабрина возмутил до глубины души, и слова в отношении Марьи Ивановны, подавшие повод к ссоре со Швабриным, показались ему «еще более гнусными», когда, вместо «грубой и непристойной насмешки», он увидел в них «обдуманную клевету».

Вот и Марья Ивановна чувствует умом и сердцем червоточину в душе Швабрина: «… он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен…»

Марья Ивановна высказалась весьма деликатно, сумев не впасть в грех осуждения: «Насмешник». А ведь имелось в виду «злослов». И действительно, Швабрин ей «противен», то есть противоположен. Да, он таков, что быть объектом его приязни или, напротив, неприязни одинаково небезопасно.

Судя по всему, он и в свете он был слишком заносчив, слишком остер и слишком молод, слишком некрасив, и слишком хотел восхищения. Наверняка грезил о славе. В крепости-то уж, ему казалось, должны были понять, какая пропасть между этим мужичьем и ним. И вести себя сообразно. Ан нет! Такая досада! Все заняты своей возней и нехитрым бытом, безтолковыми по большей части экзерцициями.

Он ищет восхищения (так уж и быть) у Маши, а получает нечто, хуже пощечины - та избегает и даже внутренне опасается его.

Об Иване Игнатьиче, «кривом гарнизонном поручике», Швабрин «выдумал, будто бы он был в непозволительной связи с Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия: но Швабрин о том не беспокоился».

Швабрин бес-стыден. Вот как объясняет он причину вызова Гринева на дуэль.

«Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем».

— За что так?

«За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна».

— Нашли за что ссориться! за песенку!… да как же это случилось?

«Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою, любимую:

Капитанская дочь,

Не ходи гулять в полночь.

Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось».

Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере, никто не обратил на них внимания».

Так повести себя мог лишь человек с грязной душой и отсутствием всякого намека на честь. А то, что «никто не понял грубых обиняков» Швабрина, говорит лишь о чистоте и высокой простоте Ивана Кузмича и Василисы Егоровны. Ну не могли они допустить в своем простодушии, что человек может говорить всякие гадости об их дочери. И это при всем том, что супруга коменданта смотрела на Швабрина как на человека КОНЧЕНОГО. «Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в Господа Бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?» - пеняет она Гриневу за несостоявшуюся дуэль и велит Палашке отнести шпаги господ офицеров чулан.

Нелишне будет напомнить в этой связи, что сам процесс лишения офицера оружия был глубоко символичным и суровым НАКАЗАНИЕМ, носящим в России не только дисциплинарный, но и религиозный характер, поскольку табельное оружие всегда «шалостей». Оттого-то и приходилось приобретать оружие для дуэлей - по определению неосвященное - в частных лавках.

Так что Василиса Егоровна как глубоко православная женщина действовала строго в соответствии с воинским артикулом, хотя и присваивая себе полномочия командира части. Однако разве «муж и жена не едина плоть»?

Честь

Тему чести в «Капитанской дочке» глубоко проанализировал В.Н.Катасонов, а посему скажем лишь то, что честь понимается Швабриным на самом низком уровне – на уровне межличностных отношений, не отличимом от заносчивости, ГОРДЫНИ.

А теперь вспомним, что говорит о чести поручик Иван Игнатьич: «Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить?»

И как «пробалтывается на радости» простодушный поручик от того, что дело не дошло до смертоубивства: «Давно бы так» — сказал он мне с довольным видом; — «худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров».

Да какая уж тут «честь»? Для сравнения вспомним, что говорил Швабрин Гриневу, после того как тот возмутился грубой клеветой на Марью Ивановну? «Вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость».

Казалось бы, Швабрин в отличие от Ивана Игнатьича понимает толк в офицерской и дворянской чести. Однако ж, когда дело доходит не до выяснения личных отношений, а до главного, ради чего живет и служит офицер, Иван Игнатьич и Швабрин меняются местами: тут уж речь идет не о личных амбициях, а о деле, которому ты взялся служить, присяге, верности государыне императрице, «чести дворянской и решпекте офицерском».

«Вор и самозванец!» - отвечает Пугачу вслед за капитаном Мироновым Иван Игнатьич. Так что понятие чести у Ивана Игнатьича неизмеримо выше, нежели у Швабрина, поскольку речь идет не о себя-любии, а о воинском и христианском СЛУЖЕНИИ.

А цену жизни Иван Игнатьич - не в пример Швабрину, - заколовшему своего  сослуживца - знает («Слава Богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся»).

Вот и получается, что то, что понимает под «честью» Швабрин, есть не что иное как блажь и гордыня, а поручик из забытого Богом гарнизона зрит в корень и умеет различать человеческую прихоть, часто вздорную, и высокий Долг.

И он, простой гарнизонный поручик, вместе с командиром крепости своим личным примером несомненно укрепляли юного прапорщика Петра Гринева в его намерении не присягать самозванцу даже ценой собственной жизни.

Швабрин же, если следовать православной терминологии, «ветхий человек», даже не «душевный», не говоря уже о «духовном», озабоченный лишь своим физическим выживанием, а душа его уже давно оказалась подверженной глубокой порче. (Напомним, что «ветхим человеком» называется извращенное (нижеестественное, противоестественное) состояние человека, следующего греховным страстям).

Что можно сказать в итоге о Швабрине?

Мизантроп. Злослов. Циник. Бес-стыден.

«Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно». Это сказано и о нем, о Швабрине. Скорость, с которой Швабрин присягнул яицкому вору и успел даже постричься в кружок, поразила Гринева. Но ведь этим дело не кончилось: «новообращенный пугачевец» опробовал себя и в роли убийцы своего бывшего товарища. «Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. «Вешать его!» — сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю».

Не знаю, все ли читавшие «Капитанскую дочку» обращали внимание на эту деталь. Судя по всему, Швабрин сообщил своему «государю» нечто такое, что самозванец даже не счел нужным приводить юного офицера к присяге, в отличие от всех остальных защитников крепости, а приказал тут же повесить. Это называется УБИЙСТВОМ.

Да, Швабрин теперь еще и УБИЙЦА, и не его «вина», что силу его злобного навета перевесили заячий тулупчик, стакан вина и доброе человеческое слово «БРАТ», обращенное к неведомому вожатому.

«Гордыня входит – все остальные грехи входят», – как учат нас Святые Отцы.

А юный Гринев в отличие от своего убийцы ведет себя как истинный христианин:

«Вешать его!» — сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося Богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу».

Думать в такую минуту о своих близких и молиться о них – это акт высокого духовного стояния и христианской добродетели.

Не то Швабрин: дальше его путь только вниз.

«Этот знал, что пойдет далеко,

перестригшись однажды "под скобку":

кто свободен - ступает легко

на запасную тропку.

Ведь для умного ложь - не обман,

а, быть может, и благо порою»  (С.Сырнева. Капитанская дочка).

И вехами этого падения становятся и бес-пощадный шантаж Марьи Ивановны, и бес-стыдная клевета на Гринева на следствии, грозящая тому смертью. Заметьте, Гринев поминает в своем рассказе Швабрина, не иначе как «гнусного». «Несносным» (т.е. непереносимым) становится для Гринева одно лишь присутствие Швабрина.

И все это сопровождается для болезненно себялюбивого человека невероятными унижениями, которые приходится терпеть ему, бывшему гвардейскому офицеру, избежавшему пугачевской петли лишь благодаря заступничеству атамана-разбойника со рваными ноздрями.

А чем в чем собственно отличие между разбойничьим «фельдмаршалом», «губившим гостя дома, сидя за печью, бабьим наговором» и Швабриным, пытавшимся губить людей подлым оговором? Похоже, только в том, что «фельдмаршал» не говорил по-французски.

Да. Губить «супротивника на вольном перепутьи в темном лесу кистенем и обухом», как это делал заступник Швабрина, «честнее», но ведь и Швабрин грозил (См. «Пропущенная глава») сжечь живьем всю семью Гриневых и приказывал их затем вешать!

Унижения же нашего героя становятся час от часу таковы, что пересилить их можно разве только «силою низости» (так и хочется прибавить, «карамазовской»). Приходится изъявлять перед вором «в подлых выражениях свою радость и усердие», падать перед разбойником на колени, умоляя его о пощаде, потчевать водкой, по приказу «шефа», своего ненавистного соперника, примерять на себя издевательскую роль дружки на его свадьбе, которую хочет устроить возлюбивший Гринева «анператор».

«Наградой» же за эту непрестанную череду унижений, становятся отвешиваемые ему звонкие пощечины. Вот он, смущаясь при виде Гринева, объявившегося как снег на голову да еще в самом «логове», протягивает ему руку: «И ты наш? Давно бы так!» Однако тот попросту молча отворачивается от него.

Ох, дорогого стоит это швабринское «ты НАШ»!

С каких это пор он, бывший гвардейский офицер, ценитель изящной словесности и бретер, стал «своим» среди презираемого им «мужичья», которому он теперь служит и прислуживает? Давно ли стали ему милы их разбойничьи рожи?

Вот Швабрин в качестве полового с рюмкой водки на подносе («шеф» велел попотчевать «его благородие»). Но Гринев и на сей раз демонстративно отворачивается. И Швабрин, чующий острым нюхом недовольство самозванца, уже сам не свой.

А спустя немного он уже вымаливает прощение за обман «государя» и издевательство над несчастной сиротой. И с «омерзением» смотрит Гринев на «дворянина, валяющегося в ногах беглого казака», и презрение заглушает в нем все чувства ненависти и гнева.

Унизительно и прощение, получаемое Швабриным от Пугачева: «Милую тебя на сей раз, но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта».

Да и как могло быть иначе? Предателей не уважают, их используют.

Каково сознавать и чувствовать все это на своей шкуре заносчивому гордецу Швабрину? Ан терпи! «Смирись, гордый человек». Ты хотел выжить? Вот ты и жив. Чем же ты недоволен?

И не может никак смириться Швабрин с тем, что жалует и УВАЖАЕТ Пугач не присягнувшего ему врага. И, быть может, признается себе, в глубине сознания, что именно за то и жалует и УВАЖАЕТ, что увидел в юном прапорщике чистого душой и сердцем человека долга и чести, а не очередного «верноподданного поневоле».

Как тут не развиться «мрачной злобе» к этому везучему сверх всякой меры Гриневу! И что остается в душе кроме злобы? Ровным счетом ничего. Швабрину бы покаяться, да он в Бога не верует. Так что переход от человека ветхого к человеку духовному ему заказан. Гордыня.

Что остается в таком случае человеку? Одна «мрачная злоба», которую читает Гринев на лице Швабрина.

«Пропала жизнь».

… Он стоит перед следователем. «Волоса его, недавно черные как смоль, совершенно поседели», «длинная борода всклокочена». Он ужасно худ и бледен.

Слабым, но смелым голосом он повторяет на очной ставке со своим удачливым до поры соперником продуманный до мелочей клеветнический навет.

По его словам, Гринев был отряжен Пугачевым шпионом Оренбург; ежедневно выезжал на перестрелки с целью передачи письменных известий обо всем, что делалось в городе. Наконец, он явно передался самозванцу, разъезжал с ним из крепости в крепость, стараясь всячески губить своих товарищей-изменников, дабы занимать их места и пользоваться наградами, раздаваемыми от самозванца.

Гринев отвергает наветы Швабрина, но доказательств своей правоты и невиновности у него нет. Точнее, есть один свидетель, но он не хочет доставлять ему, точнее, ей, Марье Ивановне Мироновой, лишних страданий, быть может, совершенно без-смысленных. Он спокоен: совесть его чиста, а посему следует положиться на волю Божию. А людская молва – морская волна.

Допрос окончен. Обоих арестантов уводят. Гринев спокойно смотрит на Швабрина, и вновь не говорит ему ни слова. Тот усмехается в ответ злобной усмешкой и, приподняв свои цепи, опережает своего бывшего товарища, ускоряя шаги.

«Не отрекся от первой любви,

верен Родине был и присяге

и оставил записки свои

на старинной бумаге

Петр Гринев. Он как будто и жил

по чужой, не по собственной воле…»

Светлана Сырнева выразила чрезвычайно точную мысль: Гринев жил не по своей, а по Божьей воле, строго выполняя свой христианский долг и долг чести, и выполняя его не только «от ума», но и «от сердца».

Он от жизни не взял ничего,

в стороне от событий старея.

Побежденный соперник его

оказался хитрее…»

Клевета на Гринева – единственное, что остается Швабрину в качестве утешения. А может и то: «Ты хотел видеть меня подлецом? Так вот я и буду подлецом!»

Не дается ему раскаяние.

«…Он пошел из романа в роман,

и - центральным героем.

Он с десяток имен износил

и в любые впадал превращенья,

но повсюду свободу гласил,

нес плоды просвещенья.

Побывал он в добре и во зле,

от безверия к вере метался,

помешался - и умер в петле,

но воскрес и остался.

И доживший до наших времен,

на своем и чужом пепелище

все скитается, роется он,

всюду истину ищет».

Швабрин же, в отличие от Гринева, всю жизнь старался прожить по собственной воле, «своевольно». Но свободы, о которой грезил, не обрел, став рабом обстоятельств, «рабом человеков». Что ж, вольному – воля, спасенному – рай.

Ох, «блюдите убо, како опасно ходите…»