Прообразы?
На грех мастера нет
Шла вторая половина декабря 1773 года. Пугач осадил Оренбург. Приблизившись к осажденной крепости, казак Иван Солодовников оставил какой-то пакет и умчался восвояси. Когда губернатор Оренбурга И.А.Рейнсдорп («генерал Андрей Карлович Р.» из «Капитанской дочки») вскрыл пакет, то обнаружил в нем именной Указ «Петра III Феодоровича» с требованием сдать ему город. Все бы было просто и незатейливо, если бы этот «указ» не был написан на прекрасном немецком языке…
…Петербург был встревожен уже не на шутку: только прусских эмиссаров еще не хватало! Один французский (полковник на русской службе Ф. Анжели) был уже выявлен и препровожден по этапу в Сибирь.
Надо сказать, что в рядах мятежников активно действовали прибывшие в Россию незадолго до того колонисты - немцы, французы, шведы, - осевшие в Поволжье в качестве вольных хлебопашцев. Как уж так получилось, неведомо, однако на русских просторах и черноземах безземельная в своем отечестве немчура стала сбиваться в разбойничьи «интербригады». Известно, например, что самозванец «произвел в полковники» одного «полевого командира» (по совместительству лютеранского пастора). Вот и «люторы» Петра III, которых уже ожидали в свое время в «реформируемых» православных храмах, пошли в дело!
Позже все же выяснилось, что «немецкие указы» яицкого вора были писаны рукою русского офицера – немца по происхождению, - перешедшего на сторону бунтовщиков.
…Судьба этого человека – крестника не кого-нибудь, а самой «кроткия Елисаветъ Петровны» - Императрицы Всероссийской - вполне могла стать основой психологического триллера или лихого военного детектива и чуть было не стала… основным сюжетом «Капитанской дочки».
Имя тому офицеру - Михаил Шванвич.
Дед его Мартин Шванвитц (Schwanwitz), приехавший в Россию из Польши в 1718 году и ставший с легкой руки безвестного русского писаря «Шванвичем», служил преподавателем и ректором гимназии при Академии наук и художеств в Санкт Петербурге. Его сын - отец Михаила Шванвича - Александр Мартынович (1726 - 1792),- женатый на немке Софье Фохт, вошел в историю весьма нетривиальным манером, напав на своего приятеля и собутыльника сержанта гвардии Алексея Орлова, когда тот выходил из кабака. Память о неверном ударе шпагой сохранилась на щеке у будущего легендарного героя Чесмы в виде глубокого шрама. В начале 1760 А. Шванвич «отличился» очередной «предерзостью» и за «непорядочный чести офицерской» проступок по указу императрицы Елизаветы от 16 апреля был изгнан из лейб-кампании и выслан в Оренбург, куда увез и свою семью - жену, сыновей Михаила, Николая и Василия. Однако вскоре вернулся в Питер. Свою карьеру он закончил в Кронштадте в должности командира одного из гарнизонных батальонов.
Итак, Михаил Шванвич.
… В начале октября 1773 года пугачевцы блокировали Оренбург. На помощь осажденным вышел отряд генерала Василия Кара, однако в ходе трехдневного боя 7 - 9 ноября под деревней Юзеевой он был разбит и бежал, за что был уволен со службы с запрещением жить в столицах.
В этом же месте оказалась весьма некстати рота поручика Александра Карташова (1749 - 1773), в которой служил Михаил Шванвич. Рота сдалась без боя. Карташова и еще одного офицера пугачевцы казнили тут же, а сдавшихся на их милость поручика Семена Волженского (1751-1774) и подпоручика Михаила Шванвича (1749 – 1802) доставили вместе с солдатами в село Берду, где Пугачев, прознав про то, что Волженский и Шванвич любимы солдатами, «произвел» первого в атаманы, а второго – в есаулы.
Гренадеры присягнули Пугачеву на верность и поочередно приложились к его руке («Ну поцалуй злод… ручку!»). Их примеру последовали и С. Волженский со М. Шванвичем.
С. Волженский прослужил у Пугачева чуть более двух месяцев. В середине января 1774 года гренадер Ф.Киселев подал донос на С. Волженского и И.Астренева (1749 - 1774), обвинив их в изменнических намерениях. Намерения и действия офицеров были и впрямь «изменническими»: офицеры заклепали захваченные мятежниками крепостные пушки. Оба были тотчас же казнены. Шванвича в свои планы они не посвящали, что, на наш взгляд, не делало ему чести.
Узнав, что тот знает немецкий и французский языки, Пугачев велел Шванвичу заведовать в его канцелярии иностранной перепиской.
Надобно сказать, что наш герой к тому времени уже успел понюхать пороху и побывать в деле: в 1770-1771 годах Шванвич поучаствовал во Второй турецкой кампании, побывав в жарком бою под Негоештами, после чего попал в ординарцы к легендарному генералу Григорию Александровичу Потемкину - будущему Светлейшему князю и генерал-фельдмаршалу.
В пугачевском бунте Шванвич участвовал до самого конца. Вместе с самозванцем он принимал участие и в осаде Оренбурга. Но вот в декабре 1773 года на подавление мятежа был двинут отряд генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова, разгромившего «незаконные вооруженные формирования» под Самарой, Кунгуром и Бузулуком и двинувшего затем свое войско на Оренбург.
В это трудное для Пугачева время Шванвич к чести или без-честию своему (это с какой классовой стороны посмотреть) сохранял верность самозванцу, что и послужило причиной его бурного карьерного роста. В феврале 1774 года Шванвич из есаулов был произведен в атаманы солдатского полка вместо Волженского, казненного за измену. Закончил же он свою карьеру в разбойничьей армии секретарем Военной коллегии – высшем органе разбойного войска.
Отмечая службу Шванвича, «Петр Феодорович» даже пожаловал ему шубу с «царского плеча». В марте 1774 года отряды самозванца были разбиты под крепостью Татищевой. Прознав об этом, Шванвич счел за благо бежать от опостылевшего ему «мужичья» в Оренбург и сдаться на милость губернатора И.А.Рейнсдорпа.
По игривой прихоти судьбы генерал-поручик Рейнсдорп учился в Академической гимназии у деда Шванвича, который «немало похвалял» своего прилежного ученика Иоганна. В общем Иван Андреич оказался сущим душкой и памятуя о своем наставнике и не входя в смущающие подробности недавней службы Шванвича у злодея, вновь привел того к третьей уже по счету присяге и отправил служить «превеликий Schelm» Шванвич в отряд князя Голицына. Не исключено, что тут сыграла свою роль и известная немецкая солидарность («Шпрехен зи дейч, Иван Андрейч?»).
Князь же Голицын у деда Шванвича не учился, был природным русаком и служакой, а потому прознав о службе командированного к нему подпоручика у бунтовщиков, изрядно подивился милосердию губернатора и немедля велел препроводить бывшего «военного атташе» в острог и забить его в железы.
17 мая на допросе в Оренбурге Шванвич показал, что служил у Пугачева из страха за свой живот. Остаток дней до самого суда незадачливый «секлетарь» разбойного «Оберкригсрата» отписывался в объяснение «сего досадного казусу».
В ноябре 1774 г. Шванвич был доставлен в Москву, к месту «генерального» следствия над Пугачевым и ближайшими его подельниками, а затем и судебного процесса над ними. 10 января 1775 был объявлена утвержденная Екатериной II сентенция (приговор), в котором относительно Шванвича было определено следующее: «Лиша чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу». Далее в сентенции говорилось, что Шванвич, «забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцевым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти». В итоге он был приговорен к пожизненной ссылке, которую отбывал более четверти века в Сибири, в заполярном Туруханске, где и умер в ноябре 1802 г. Ни Павел, ни Александр амнистией Шванвича так и не пожаловали.
«Прусского следа» так и не было обнаружено.
Мягкость приговора объясняют личным вмешательством в дело Екатерины в результате ходатайства отца непосредственно или через Орлова. На вопрос цензора, не лежат ли в основе романа реальные факты, Пушкин отвечал: «Роман мой основан на предании, некогда слышанном мною, будто бы одни из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги» (письмо П. Корсакову от 25 октября 1836).
Сведения об Александре и Михаиле Шванвичах имеются в двух пушкинских записях, одна из которых сделана со слов Н.Е.Свечина, другая - со слов, по-видимому, П.В.Долгорукова. Данные об обоих Шванвичах приведены Пушкиным в беловике «Замечаний о бунте» и черновой их рукописи. Эти Шванвичи фигурируют в первых набросках плана «Капитанской дочки» в качестве главных ее персонажей. И все же Пушкин отказался от намерения отобразить приключения Шванвичей в повести. Вместо этих реальных прототипов в ней действуют лица с иными жизненными обстоятельствами и другими фамилиями - Гринев и Швабрин.
Итак, Швабрин. Тут надобно сказать, что еще одним кандидатом в его прототипы называют подпоручика Федора Минеева. Это делает, например, исследователь из Ижевска И. Кобзев (http://www.dayudm.ru/paper/352/index.php?ELEMENT_ID=18625)
Что ж, поговорим о Ф.Минееве.
Скажем сразу: парень этот был лих и планы имел наполеоновские. Правда, возникли они не сразу, а в силу превратностей военной фортуны. Ну так на то она и молодость, чтобы брать тулоны и завоевывать парижи. И был он честолюбив и авантюристичен, кровь бурлила, а неуемная внутренняя энергия требовала выхода.
Выслужив обер-офицерский чин, и, как следствие, личное дворянство, новоиспеченный элитарий, видимо, понимал, что его дальнейшее продвижение вверх по социальной лестнице будет непростым. Подпоручик явно метил высоко (по мере поступления возможностей). Видимо прав был лермонтовский Печорин: сколько людей, мечтающих о лаврах Наполеона, умирают титулярными советниками! Умирать же титулярным советником Ф.Минеев не желал никак. Случай взлететь представился Ф.Минееву в условиях гражданской войны вполне типичный, однако для того чтобы воспользоваться им потребны были известные качества души, а таковыми подпоручик Минеев обладал в избытке.
… 17 июня 1774 года отряд секунд-майора Ф.В.Скрипицына, к которому он был приписан, вступил в г. Осу. Ф.В.Скрипицын тотчас же взял на себя руководство обороной крепости, которую атаковали авангардные отряды И.Н.Белобородова и Салавата Юлаева. Вскоре сюда подтянулся со своими главными силами и самозванец. В течение четырех дней осажденный гарнизон героически отбивал приступы, однако исчерпав все возможности обороняться, капитулировал. Как и в «Капитанской дочке», мятежники окружили деревянную крепость возами сена, соломы и бересты, угрожая поджечь ее стены. «Пятнадцать возов, – читаем мы у Пушкина, – были подвезены на лошадях в близкое расстояние под их прикрытием. Скрыпицын, уже колебавшийся, потребовал сроку на одни сутки и сдался на другой день, приняв Пугачева на коленях, с иконами и хлебом-солью. Самозванец обласкал его».
Действительно, за сдачу города Пугачев произвел Скрипицына в полковники и «оставил при нем его шпагу», хотя вполне мог на радостях и повесить («отчего так долго противился своему государю, подлец?»).
Служить, однако, верой и правдой Скрипицын самозванцу не собирался и написал вместе с капитаном Смирновым и подпоручиком Минеевым «объяснительно-покаянное» письмо к казанскому губернатору, которое носил при себе в ожидании удобного случая тайно отправить его по адресу. Тут-то Минеев и проявил себя в полной мере, «сдав» Пугачеву и его «контрразведке» своих боевых товарищей. Письмо было перехвачено, Скрыпицын и Смирнов сознались и были повешены, а «верный раб государев» «произведен за проявленную бдительность и смекалку в полковники». Надо полгать, это «высокое звание» обеспечивало или, по крайности, облегчало ему «доступ к монаршему телу».
Судя по всему, Минеев был хват и не гонялся за мундирами, выпушками и петличками, предпочитая им реальную на данный момент времени власть и должность. Именно так поступали все умные карьеристы от Каина до Тухачевского далее везде. Но это был еще лишь подступ к основному делу жизни Минеева. Звездным часом «полковника» стал его стратегический план, предложенный Пугачеву и «высочайше утвержденный».
«Что ни поручик, то Бонапарт!»
Отмотаем пленку чуть назад и развернем перед собой карту тогдашнего театра военных действий.
… Пугачев разбит под Оренбургом и оттеснен к Каме. Возникает вопрос, куда двигаться дальше и что вообще делать?
Разбойничий «Обергофкригсрат» думает тягучую думу.
Тут-то и встревает между «господами енаралами» с большой дороги полковник Минеев со своей бес-примерной стратегической инициативой похода на… Москву.
Как на Москву?!
А очень просто: от Осы через Ижевск и далее через Казань!
В Ижевске казенные заводы, а это означает пушки и вдобавок людские резервы («сволочь» числом не менее двадцати тыщ).
«Гладко было на бумаге…»
Однако это у Гоголя колесо могло доехать до Москвы, но не до Казани, а у Минеева с Пугачевым вполне могло и до Казани, и до Москвы. И тут Минеев выкладывает на стол свой главный козырь – знание местности (сам-то он из «здешних», а не из «понаехавших тут»).
«На Казань через Ижевск пойдем по лесной Арской дороге!»
Эту дорогу полковник Минеев, знает, как свои пять пальцев и на ней армию «Петра Феодоровича» никак не ждут!
«Семь служивых инвалидов на Ижевском заводе да барабанщик в придачу. А в Казани-матушке? В сотню раз более. Ха-ха!
А помнишь, «ваше величество», как тебя, Великого Государя, казанский губернатор в острог посадил? Вот и пришло время поквитаться!
Так и видится, как члены «обергофкригсрат», пребывая в стратегическом ошеломлении, запускают свои пятерни в густые бороды: «Ишь, ты… чаво удумал, шельма!»
Косые и недобрые взгляды исподлобья.
«В фельдмаршалы метит, «Фридерик вотяцкий!»
«Ты мне еще про «облическое движение» расскажи, умник!»
«Москва не степь – ВСЕХ изловят».
Минееву приходится применять на практике свой дар убеждения, благо с мужиками разговаривать умеет, поелику и сам в недавнем прошлом мужик. И за успех ручается!
А что такое успех, конвертируемый во власть? Это чин фельдмаршала. Или бери выше - самого генералиссимуса! Или первого министра («если только эти каторжные не зарежут»). Ради такого дела стоит рискнуть и поставить на карту все!
«А для чего тогда бузу начинать было?!»
«Въедем в Кремль – все нам присягнут!»
Минеев входит в раж.
Пугач колеблется.
«А разве нет удачи удалому?»
Наконец, «обергофкригсрат» сломлен: «Ан и впрямь!»
В лесной ижевской глуши правительственных войск нет до самой Казани, а за нею лежит как на блюде беззащитная Первопрестольная – «бери - не хочу! И в Кремль на белом коне!»
«Быть по сему!» «Царь» бьет кулаком по карте. Обергофкригсрат расходится.
Перейдем теперь от вопросов стратегических к вопросам оперативно-тактическим. Чем располагают правительственные силы в Ижевске?
«Ай да Минеев! Ай да сукин сын!»
Да… дерзко! Вполне в духе «Великого Фрица» (он же Фридрих Второй Прусский, он же «Федор Федорович»).
Так и видится «Федор Федорович», подмигивающий из Сан-Суси своему давнему конфиденту и благодетелю - «Петру Федоровичу».
Однако не един лишь переметнувшийся к самозванцу подпоручик зрит сию далеко не авантажную для Петербурга стратегическую першпективу. Ее отчетливо видит и казанский губернатор Я. фон Брандт. С той лишь разницей, что прикрыть Арскую дорогу ему решительно некем и нечем! И он шлет срочные депеши всем, кому можно и кто в пределах досягаемости – подполковнику И.Михельсону, премьер-майору Ф.Жолобову, генерал-майору князю П.Голицыну с мольбой поспешать на спасение Казанской губернии.
…Ижевские заводы взяты сходу. Даже нельзя сказать, что их брали: просто пришли и стали отлавливать начальника. Отловили в пруду и повесили.
В качестве трофеев взяли пушки да еще добрых двадцать тыщ «всякой сволочи» порешили идти на Казань. Ну, держись, фон Брандт!
«Во городе то было во Казани»
… Город взят после предъявления короткого ультиматума: практически с ходу и уже горит вовсю. И в том, что пугачевцы достигли Казани прежде, чем приспели на выручку гусары И.И.Михельсона, была несомненная заслуга Минеева.
«Зверство человека проявлялось в самом отвратительном виде: младенца бросят в огонь на глазах матери и наслаждаются ее исступленным отчаянием; женщину убьют лишь после поруганий и насилия. … Везде слышим вопль, рыдания и стон; часто раздавались страшные слова: «коли его». Святость шестнадцати церквей была поругана злодеями, которые не щадили ни пола, ни возраста, и тиранским образом убивали даже тех, кто искал спасения у святого алтаря », - писал, игумен Ивановского монастыря Ювеналий.
Одним словом, при активном участии Минеева и «сволочи» из ижевских заводских крестьян почти вся Казань сожжена. Уцелевшие от погромов обыватели заперлись в Кремле.
Минеев выходит к Богородицкому девичьему монастырю, устанавливает на церковной паперти пушки и открывает огонь по Кремлю, в котором занял оборону местный гарнизон под командованием А.П.Лецкого (будущего обер-коменданта Казани). Штурм не приводит к успеху: начавшийся в городе пожар вынуждает Пугачева вывести свое войско в лагерь к селу Царицыну.
В Кремле, однако, тоже бушует пожар. Но свершается чудо Господне: огненную бурю в Кремле останавливает крестный ход, шествующий во главе с архиепископом Вениамином (в миру – В.Г. Пуцек-Григоровичем).
Наполеоновские планы Минеева окончательно путает «шеф», решивший устроить попойку по случаю взятого города. Он знает о приближении Михельсона, однако уверен, что ранее утра дело не начнется. К тому же он не может отменить свой обычай – поить свою шайку по случаю виктории – «народ не поймет» («как же после такого-то дела да не напиться!») А тут еще и депутация - татары с дорогими подарками. Приходится сидеть в кресле – символе будущего трона - и выслушивать льстивые речи. Затем «анператор» едет по стану благодарить своих «подданных» «за верную службу». Песни и разгульное веселье не прекращаются до полуночи. Водка течет рекой…
Знать бы «вотяцкому стратегу» заранее, во что это все выльется, хотя на его месте следовало бы подумать о том, как поскорее и надежнее слиться с рельефом местности: с таким разбойным войском не дойти было до Москвы и самому Фридерику. Не доглядел «атаман-фельдмаршал «Белобородов – ответственный за дисциплину в «войске» - не доглядел! Да разве за всей этой сволочной шайкой усмотришь? Сам хорош был.
… Уже через час после того, как гусары Ив.Ив. Михельсона вырубили яицких казаков – наиболее боеспособный элемент разбойничьего войска и пошли рассеивать мятежников, (башкирцы, завидев гусар, сделали «аллюр три креста», даже не постреляв ради приличия из луков), Минеев прикинул наметанным глазом стратега и тактика перспективы своего фельдмаршальства и вспомнил, что он дворянин. А посему счел за благо принести свою повинную голову «неверной супруге» своего бывшего шефа - императрице Екатерине Алексеевне, уповая на ее несказанное милосердие. Ведь повинную голову, как известно, меч не сечет.
Меч не сечет. А шпицрутен еще как!
10 января 1775 года в Москве на Болотной площади – в тот же день и на том же месте, где казнили и Пугачева - бывшего подпоручика Минеева подвергли экзекуции. Его прогнали сквозь строй «шпицрутен тысячу человек двенадцать раз».
Предоставим слово Пушкину: «Сей Минеев для определения в дальний гарнизон в солдаты не был отдан, потому что он после учинения ему наказания умер».
Любопытная деталь: потомственных дворян шельмовали, ломали над их забубёнными головами шпаги и ссылали в вечно снежные края, личных же дворян перед тем еще и пороли. Белая кость она и на эшафоте белая кость.
Не уверен, однако, что Минеев есть прототип Швабрина. Роднит их разве что низость души и склонность к предательству. Все ж таки для Швабрина служба в Белогорской крепости была путем вниз: какой «карьер» для бывшего гвардейца! А служба у самозванца - способом выживания. Не то Минеев. Для возмечтавшего о фельдмаршальстве подпоручика это был его «случай», который грех было не использовать.
А ведь как затейливо могло все статься!
«И служили-прислуживали бы мне Гагарины да Брандты, а я бы с них стружку снимали да выволочки учинял. Ну и жаловал за усердие... Не без того...»
Ну да фортуна военная - дама ветреная, а на грех, как известно, мастера нет.