К вопросу об ономастическом противоречии в «Скупом рыцаре»

Уважаемые сообщники, представляю вам нового участника Виталия Симанкова simankov. Его эссе,  опубликованное в Пушкинском временнике РАМН, предлагаю вашему вниманию.



                                                                      ***

Что касается служанок, то они все

превращались в Николетт.

Гюго, «Отверженные»

Проблемы пушкинского ономастикона разработаны уже столь подробно, что превратились нынче чуть ли не в специальную научную дисциплину1. В настоящей заметке речь пойдет об одном ономастическом противоречии, породившем примечательный спор в современном пушкиноведении. Проблема эта была впервые сформулирована М. Ф. Мурьяновым в 1969 г.: «почему для оруженосца молодого барона Альбера Пушкин выбрал странное имя Иван, когда национальный колорит трагедии создают в первую очередь собственные имена – Альбер, Делорж, Клотильда, Ремон, Тибо»2.

Сам Мурьянов продемонстрировал недюжинную эрудицию в поисках ответа на поставленный им вопрос. «Если обратиться к рыцарской культуре, – писал исследователь, – то здесь найдется <…> убедительный прообраз, персонаж романов Кретьена де Труа и Гартмана фон Ауэ – Ивен, или рыцарь Льва (фр. Yvain, ou le Chevalier au lion, ит. Ivano o il Cavaliere del Leone, швед. Ivan Lejonriddaren, нем. Iwein, der Löwenritter). Спорность избранной Пушкиным графической формы Иван не настолько велика, чтобы препятствовать отождествлению: не забудем, что исторической фонетики как науки в 1830 г. не существовало и в самой Франции интерес к средневековой литературе только успел пробудиться. Роман Кретьена де Труа еще не был полностью опубликован, и можно предположить, что данные, имевшиеся в распоряжении Пушкина, почерпнуты из какого-то хрестоматийного источника».3

Разыскания Мурьянова, произвольно отождествившего имя слуги (Иван) и рыцаря (Ивен), нашли своих прямых или косвенных продолжателей. Так, В. Э. Рецептер выдвинул предположение, согласно которому «необъяснимо русское имя слуги» в «Скупом рыцаре» может быть поставлено в связь с рыцарем Айвенго (Ivanhoe) из одноименного романа Вальтера Скотта4.

Еще более экзотическую версию представил в 1985 г. С. Л. Шолохов. Здесь кажется уместным дать пространную выдержку из статьи известного нынче тележурналиста: «Современная Пушкину драматургия, особенно направление в ней, связанное с именем Карамзина, испытывала противоположную (русификации. – В. С.) потребность: возвышенные и благородные герои назывались, как правило, Эраст или Лиодор. Так, в пьесе И. Н. Ильина “Лиза, или Торжество благодарности” (СПб., 1803) благородный юноша Лиодор оказывается сыном помещицы Добросердовой. Иван или Мартын столь же уместны в Бургундии XV в., как Эраст с Лиодором в России XIX в., – такая подспудная мысль могла привнести оттенок иронии (если не литературно-полемической, то мистификаторской) в выбор наименования. Это тем более вероятно, что в случае с Иваном Пушкин – опять-таки не без иронии – мог ориентироваться на читателей, т. е. на читавших книгу “Иван Слуга”, “украшавшую” книжную полку, наверное, не только Пушкина.* [*Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина: Библиографическое описание. СПб., 1910. С. 44] Речь идет о сентиментально-наставительном опусе бывшего слуги, который стал затем управляющим. Он пожелал скрыть свою фамилию, если не считать его фамилией титул “Слуга”, который, быть может, благодаря этой книжечке так тесно был связан в сознании Пушкина с именем Иван, что ассоциация напрашивалась сама собой. Вполне возможно, впрочем, что автором брошюры “Иван Слуга” могло быть и духовное лицо: книжка дозволена к печати Цензурным комитетом при Санкт-Петербургской Академии. Но главное то, что автор ее обращался от имени Ивана-слуги ко всем российским слугам: “Книжку сию мною написанную посвящаю я всем слугам и надеюсь, что они наставления мои примут дружественно, как я их писал».* [*Иван Слуга. СПб., 1817. С. 19] Образ идеального слуги, нарисованный автором, повествование о всевозможных искушениях, подстерегающих слугу в его повседневной жизни, вышли очень красноречиво. Поэтому возможно, что книжка “Иван Слуга” (а она явно рассчитана на популярность) вписывалась и в контекст читательского восприятия образа Ивана из “Скупого рыцаря”. В то же время несоответствие его “идеалу” слуги могло привнести дополнительный оттенок иронии в отношения Альбера – Ивана – Соломона»5.

В рассуждениях С. Л. Шолохова многое неверно. Прежде всего стоит заметить, что упомянутая брошюра «Иван Слуга» не стоит особняком, но входит в ряд трактатов, распространявшихся Российским библейским обществом в 1813–1826 гг.6 Значительная часть этих трактатов была, как известно, переведена с английского княгиней Софьей Сергеевной Мещерской (1775–1848)7. Не исключение в этом отношении и брошюра под названием «Иван Слуга». Документальное подтверждение сказанному – письмо С. С. Мещерской английской писательнице Ханне Мор (Hannah More, 1745–1833), перу которой принадлежит множество религиозных трактатов для общенародного чтения, первоначально издававшихся в 1795–1797 гг.8 Письмо это не имеет полной датировки, сохранилось только указание на день – 22 октября. В своем послании Мещерская уведомляет английскую писательницу о том, что она уже перевела на русский по меньшей мере три ее трактата: «Shepherd of Salisbury Plain», «Wealthy Farmers» и «Charles the Footman»9. Все упомянутые в письме сочинения поддаются однозначной идентификации. Первый трактат – это «Благочестие в хижине, или Пастух Сализбурской долины» (1815)10. Второй – «Повествование о двух приятелях, или Следствие модного воспитания» (1816)11. И, наконец, третий трактат – это и есть «Иван Слуга» (1815)12.

Следует отметить, что Иван Слуга из одноименной брошюры не имеет ничего общего с пушкинским Иваном из «Скупого рыцаря» ни в типологическом, ни в каком-либо ином отношении. Наличие «Ивана Слуги» в библиотеке Пушкина могло бы послужить сколько-нибудь серьезным аргументом в доказательной базе, если бы мы не имели дело с тривиальнейшим словосочетанием и персонажем русской литературы (ср., например, Ваньку-слугу в комедии И. А. Крылова «Пирог» или Ивана-слугу в комедии А. С. Грибоедова «Студент»). Более того, в переводном трактате «Иван Слуга» все реалии и имена действующих лиц полностью русифицированы, и никакого ономастического противоречия в нем не обнаруживается.

Итак, коротко рассмотрев предшествующие гипотезы, мы вынуждены их отвергнуть и вернуться к самому началу. Чтобы ответить на поставленный Мурьяновым вопрос, необходимо, на наш взгляд, проанализировать, как функционировали имена слуг в литературе допушкинской поры. Прежде всего, нас интересует вопрос, можно ли отыскать русские переводные или оригинальные сочинения, в которых иностранные имена действующих лиц соседствовали бы с русскими именами слуг. Даже самого беглого взгляда на русскую литературу XVIII в. достаточно, чтобы отыскать примеры, соответствующие заданным выше параметрам.

Возьмем вначале чрезвычайно показательное «Послание от английского стихотворца Попа к доктору Арбутноту» (1798). Иван Дмитриев, как известно, воспользовался французским переводом-посредником13 для передачи знаменитого «Послания» А. Поупа. Переложение И. Дмитриева открывается следующими стихами:

Иван! запри ты дверь, защолкни, заложи,

И кто бы ни стучал, отказывай! Скажи,

Что очень болен я; скажи, что умираю... 14

(источник)

Иван слуга – единственный персонаж «Послания», чье имя было русифицировано переводчиком. В высшей степени примечательно и то, что Жак Делиль – автор французской версии «Послания», с которой работал И. Дмитриев, – демонстрирует то же ономастическое противоречие: он вводит слугу с французским именем «Jean» в эпистолу, все герои которой носят английские имена! Учитывая устойчивый интерес, проявленный Пушкиным к дмитриевскому «Посланию»,15 было бы чрезвычайно соблазнительно увидеть в последнем возможный источник пушкинского ономастического противоречия. Однако подобный вывод оказался бы ошибочным.

В русской литературе XVIII в. существуют многочисленные примеры бытования формулы «иностранные имена героев + русское имя слуги». Так, Алексей Алфимов, переводчик драмы Арно Беркена (Berquin, 1747–1791) «Карл II», сохранил иностранные имена всех действующих лиц, за исключением трех слуг лорда Виндгама: «Pope», «Thomas» и «Jacques» превратились у Алфимова в «Алексея», «Фому» и «Якова»16. При этом, как легко заметить, и сам Беркен дал французское имя по меньшей мере одному из слуг английского лорда.

Иван Текутьев, переводя с французского комедию М.-А. Леграна (Legrand, 1673–1728) «Le galant coureur, ou Lʼouvrage dʼun moment» (1722)17, также впал в рассматривамое нами ономастическое противоречие. Среди незначительных элементов русификации, отмеченных ранее исследователями, заслуживают внимания русские имена слуг: вместо «Champagne» и «Criquet» в русском переводе стоят «Иван» и «Михайло». При этом имена основных персонажей комедии были сохранены переводчиком18.

В числе прочих примеров можно упомянуть и первую комедию Д. Фонвизина – «Корион» (1764), переделанную в русскую с французского языка19. Среди немногочисленных действующих лиц с классическими или псевдоклассическими именами особняком стоит слуга Корионов – Андрей. Действие же комедии перенесено в подмосковную деревню.

Подобные примеры можно без особого труда умножить20. Само собой разумеется, что Фонвизин, Текутьев, Алфимов и Дмитриев никак не связаны друг с другом и не могут быть отнесены к некоей литературной общности, негласно условившейся применять особенные принципы «склонения на свои нравы», хотя бы потому что никакой общности между ними, как известно, не существовало. Все перечисленные сочинители действовали «в духе времени», и это, пожалуй, единственное, что их объединяет.

«Склонение на свои нравы», сколь бы условным оно не было, иной раз нарушало все условности и устремлялось в будущее, становясь невольным пророчеством. Так, анонимный переводчик комедии Лессинга (Lessing, 1729–1781) «Клад»21 сделал в своем переложении ряд замечательных субституций. По словам Р. Ю. Данилевского, «имена героев были либо совсем заменены русскими значащими именами (Леандр – Любим, Маскарилль – Урвил, Рапс – Хват), либо переделаны для удобства русского произношения»22. Одним из таких имен было, между прочим, и «Staleno», для удобства русского произношения превратившееся в... «Сталин».

Из сказанного выше закономерно вытекает вопрос: почему некоторые писатели XVIII в. в пределах одного произведения транслитерируют имена основных действующих лиц, а имена слуг – русифицируют? Что стоит за этим устойчивым стремлением? Какова была мотивация сочинителей? Эти вопросы, насколько известно, вообще не поднимались в литературе, хотя проблемам исторической эволюции передачи имен собственных и уделялось достаточно внимания23.

Среди автопризнаний самих писателей XVIII в. пока не удается найти верного объяснения в явном виде. Можно лишь отыскать высказывания, чрезвычайно близкие к нашим поискам, но все они не вполне достигают цели. К примеру, в предисловии к «Детскому собеседнику» А. Беркена переводчик писал: «Для удобного и приятного чтения самых предметов переменил я чужестранные имена действующих лиц на русские»24. Этот документ интересен тем, что в нем прямо и недвусмысленно зафиксирована мотивация переводчика XVIII в. Однако в указанной книге русификации подверглись все имена героев, и потому высказывание И. Ф. Янковича де Мириево к интересующему нас случаю неприменимо.

Та же мотивация присутствует и в анонимно изданном переводе комедии Дидро «Побочный сын»25, переводчиком которой является, вероятно, Б. Е. Ельчанинов26. Из «Предисловия переводчикова» читатель узнает, что некоторые имена действующих лиц Ельчанинов вынужден был заменить на русские, поскольку они «весьма неприятны в выговоре нашем». Однако, как показал Л. Б. Светлов27, только два имени подверглись русификации: слуга «Charles», который превратился в Карпа, и горничная девка «Justine», преобразованная в «Марью». Все остальные имена персонажей остались прежними – Дорваль, Клервиль, Констанс и пр. Замеченный парадокс Л. Б. Светлов объясняет следующим образом: «Разумеется, дело здесь не в неприятности русского произношения этих имен, а в господствовавших в то время сословных предубеждениях. Переводчик полагал, что горничная и лакей не могут носить столь “приличных” имен, как Юстина и Карл, и им подобает иметь простые имена Марья и Карп. Иное дело имена господ этих слуг. Укажем, кстати, что другие переводчики “Побочного сына”, очевидно, не придерживались таких взглядов на “странные” свойства русского произношения и не стали менять ничьих имен в пьесе»28.

Случай Ельчанинова чрезвычайно интересен, однако было бы заблуждением рассматривать его ономастические замены исключительно с позиций «классового антагонизма» или «сословных предубеждений». С исторической точки зрения такой подход, конечно же, допустим29. Слуги преимущественно были люди бесправные, простого роду, а то и вовсе «без роду, без племени». Это-то отношение к слугам как к «инвентарю», полунеодушевленным, подсобным предметам, чьи имена как бы просто «названия» и переводятся подобно названиям предметов, и могло бы послужить объяснением «ономастического противоречия», однако при этом мы бы сильно погрешили против истины. На наш взгляд, следует разграничивать функционирование имен слуг в литературе XVIII – начала XIX в. и в самой жизни. Не располагая в настоящее время прямыми документальными источниками, считаем тем не менее возможным предположить, что многие авторы оставляли иностранные имена благородных персонажей, но охотно русифицировали имена слуг затем, чтобы соблюсти неписаное правило, которое мы и попытаемся реконструировать: «Во всяком литературном сочинении, оригинальном или переводном, система имен действующих лиц должна подчиняться требованиям иерархии стилей: возвышенным стилем должно передавать имена благородных господ, имена же слуг надлежит сообщать подлым стилем. Нарушение этого правила приводит к неприятному смешению стилей». По всей видимости, такое восприятие имен персонажей держалось вплоть  до пушкинских времен.

Примечательно, что ономастическое противоречие в «Скупом рыцаре» было зафиксировано исследователями только в конце XX в. Между тем современники Пушкина, насколько известно, никакого противоречия в русском имени слуги не замечали. Очевидно, что Пушкин, вопреки мнению современных исследователей, и в мыслях не держал поразить читателя «странной ономастикой» – напротив, он всего лишь следовал тем литературным условностям XVIII в., которые сегодня следовало бы назвать «стилистическим анахронизмом», причем анахронизмом настолько забытым, что в наше время он вполне может сойти и за новаторский прием.

Трудно сказать, осознавал ли сам Пушкин стилистическое противоречие в русском имени слуги у молодого Альбера. Вероятно, нет. Во всяком случае, нелепости исторического анахронизма он точно не замечал30. Последнее тем более справедливо, если вспомнить, с каким азартом автор «Скупого рыцаря» указывал на исторические несообразности в сочинениях Загоскина, Бестужева или Рылеева.

В. И. Симанков