Татьяна МАСС (tanya_mass) wrote in pushkinskij_dom,
Татьяна МАСС
tanya_mass
pushkinskij_dom

Categories:

Онегин как младший брат доктора Фаустуса - мое эссе

Оригинал взят у tanya_mass в Онегин как младший брат доктора Фаустуса - мое эссе

Начало романа «Евгений Онегин» у образованного тогдашнего читателя сходу вызывало несколько литературных реферансов: и с романами «парадоксальнейшего автора» - знаменитого английского писателя 18 века Лоренса Стерна, и с басней Крылова : «Осел был самых честных правил», и с байроновским Чайльд -Гарольдом - путешественником скуки ради. Близкие друзья и родные поэта могли связать начало романа с сообщениями о мнимой смерти его дяди Василия Львовича Пушкина, которые рассылались его приятелями несколько раз: в 1815, 1818 и в 1821 году. Пушкин, начав роман в 1923 году, знал об этом и, может быть, подмигнул таким образом шутникам в первой строчке.

Но есть еще одна книга, которая также заметно отразилась в первых же строках романа «Евгений Онегин». Это средневековая легенда о докторе Фаусте, что была весьма популярна в средневековой Европе, интерпретированная разными авторами еще до знаменитого романа Гете. «Народная книга» - записанная легенда о докторе Фаусте, заключившим сделку с темными силами, была переведена на французский и входила в большую серию книг под общим заглавием «Всеобщая библиотека романов» («Bibliothèque Universelle des Romans»), которая выходила в Париже периодически, небольшими томиками (в 12-ю долю листа, в среднем по шестнадцати томиков в год), в течение довольно долгого времени (1775—1789); всего за это время вышло в свет 224 тома серии, а с дополнительными томами полная их коллекция состоит более чем из 300 книг.

Итак, немецкая народная книга о Фаусте, изданная книгопродавцем Иоганном Шписом во Франкфурте-на-Майне в 1587 г., правда, в поздней и сокращенной французской переделке была в личной библиотеке А. С Пушкина. О том, что она была в руках Пушкина, свидетельствует несколько закладок, собственноручно вложенных поэтом в эту книгу.

В самом начале «Народной книги» рассказывается о некоем молодом человеке по имени Фауст, которого усыновил его дядя, передав племяннику свое имущество. «Доктор Фауст занимал дом своего благочестивого дяди, и был этот дом ему отказан по завещанию» / «Народная книга»/ . Фауст, пройдя обучение на врача, устроил в доме дяди место для своих темных месс – там совершалось общение с силами тьмы. Горожане называли этот дом странным и страшным. Там происходило «нечто дурное».

Тема инфернальности образа Евгения Онегина мало обсуждалась литературоведами, хотя сам Пушкин дал о ней знать в сне Татьяны. Метафизическая символика сновидения перекликается с картинами Иеронима Босха, где мир, покинутый Богом, оставлен на произвол судьбы и потому пребывает во власти темных сил. Мирок, распахнувшийся перед Татьяной, — такой же страшный. В его ночном пространстве так же, как и у Босха, нет знаков присутствия Бога, оно заполнено всякой нечистью, силами тьмы и смерти, омерзительными и злобными чудовищами. Художественная семантика образов сна у Пушина соотносится с описанием отвратительных чудовищ в «Народной книге», которые уже не во сне, а наяву являлись «великому грешнику и богоотсупнику» докору Фаусту

В сне Татьяны фантастическое видение — это пророчество, открывающее ей тайну демонического начала, присутствующего в натуре и личности Онегина. Через ночной кошмар она как будто заглянула в душу Евгения и увидела там демонов беззакония и убийства. В сне Татьяны Онегин, “сей надменный бес”, — это персонификация малой степени демонизма, его пока еще слабая личностная форма. Впоследствии в следующих поколениях литературных героев (Печорин, Ставрогин и др.) мера демонизма будет неуклонно возрастать.

Но все же пушкинский герой не Фауст. В Татьянином сне Онегин предстает в роли повелителя бесов, что однако не делает его одним из них. Он – над ними, ибо они подчиняются его командам: «он знак подаст - и все хохочут» и т. д. При всем при том он властвует именно над бесами, то есть наделен демонической силой, силой от Демона. И однако для Татьяны в ситуации «другого мира» он не опасность, а защита.

Позднее, уже после отъезда Онегина, ее размышления о его «природе» продолжатся в его кабинете за чтением его книг, когда она снова не знает, кто он: Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес...

Не мною замечено, что соседи-помещики, собравшиеся в праздник именин в дом Лариных, весьма напоминают монстров Татьяниного сновидения. В своем сне Татьяна словно предвидит, что в будущем на нее будут претендовать «чудовища» в человеческом обличье - «уездный франтик Петушков», задорный Буянов, гусар Пыхтин. Их предложения руки и сердца «коррелируют» с желанием бесов сделать ее своей. Но избранником Татьяны в обоих мирах – инфернальном и человеческом - остается Онегин. Любовь Татьяны роковая, пожизненная, и никуда ей от нее не деться.

Любовь обрывается в самом начале, ей не суждено осуществиться .Вещий сон Татьяны верно предсказал грядущие события. Онегин станет убийцей «ее брата», так она называет Ленского, жениха своей сестры.

Пока же Татьяне загодя, с упреждением открылась устрашающая тайна онегинской личности — его хотя и скрытая от окружающих, но несомненная вовлеченность в инфернальный мир зла.


До поры до времени эта вовлеченность была в каком-то смысле тайной и для самого Онегина. Он не отличался ярко выраженной врождённой порочностью натуры и не подозревал о собственной опасной близости к инфернальному “подполью”. Просто у него отсутствовали защитные механизмы, которые бы надежно оберегали его внутренний мир от проникновения в него мира демонического.

Воспитание, окружение сыграли в этом свою роль и усугубили эту беззащитность. Европейская мода во всех ее формах и проявлениях, в том числе в виде интеллектуальной моды на вольтерьянство и английский скептицизм, пропитала его насквозь и духовно обезоружила.


Европейская культура, литература, философия первой половины XIX столетия все более становились средствами, подталкивавшими человека к самоотстранению, самоотчуждению человека от Бога. По этой причине европеизированное сознание Онегина пребывало в существенном отдалении от христианства и продолжало удаляться от него. Если Татьяна была “русская душою”, то про Онегина никак не скажешь, что он был “русский душою”.

Его душа, максимально европеизированная французским воспитанием и петербургской жизнью, пребывала в отдалении от национального духовного бытия. Бездумным материализмом он заразился от своих учителей и воспитателей, среди которых одну из главных ролей сыграл “француз убогой”, пустой, легкомысленный атеист.В отцовской библиотеке Пушкина – прототипе Онегина – было много книг по нехристианской, масонской мистике, которые он читал. Впрочем, про религиозность Онегина Пушкин не распространяется, но можно ли с полной уверенностью вменить ему полное безразличие к вопросам религии? Во всяком случае церковь, вера, учение Христа оказались далеко за пределами онегинского мира.


Опасные соблазны, вторгающиеся в пределы онегинского “я”, не встречали с его стороны должного сопротивления. Именно поэтому зло временами одолевало его, овладевало им, как это случилось с демоническим искушением, подтолкнувшим его к ссоре с Ленским, а затем и к убийству приятеля, не сделавшего ему ничего дурного.

Дом

Прекрасные картины весны и лета – пасторальные, милые, легкие. В этих лугах и лесах Татьяна находит дом Онегина.

Вступление Татьяны в дом Онегина при лунном свете – «Шла, шла...» при свете луны, с нападением дворовых собак напоминает о страшных сказках: «Сказке о Мёртвой царевне», или о Синей Бороде…

Она еще придет сюда, но вот этот первый взгляд Татьяны на его комнату, его вещи– именно ее глазами мы видим панораму кабинета Онегина – уже многое расскажет его обитателе :

И стол с померкшею лампадой,

И груда книг, и под окном

Кровать, покрытая ковром,

И вид в окно сквозь сумрак лунный,

И этот бледный полусвет,

И лорда Байрона портрет,

И столбик с куклою чугунной

Под шляпой с пасмурным челом,

С руками, сжатыми крестом.

Лампада незажжена, потому что этот «храм» сейчас пуст. На алтаре - идол , кукла чугунная, символ человеческой гордыни – Наполеон. Тем, кем был для средневекового Фауста Мефистофель, для человека 19 века стал Наполеон. Гордыня и инфернальность - две стороны одной медали...

Как пишет автор «Народной книги» о Фаусте:

«В тот самый час отступился этот безбожный человек от своего Господа
и Творца, сотворившего его, и стал частью окаянного дьявола. И это отступничество его есть не что иное, как его высокомерная гордыня, от-
чаяние, дерзость и смелость, как у тех великанов, о которых пишут поэ-
ты, что они гору на гору громоздили и хотели с Богом сразиться, или у
злого ангела, который ополчился против Бога, и за это, за его гордыню
и высокомерие, прогнал его Господь. Ибо кто дерзает подняться высоко,
тот и падает с высоты.»

/Не случайно тема Наполеона продолжилась с легкой пушкинской руки и у Достоевского и у Гоголя – великими писателями того же, 19 века/

Тема Наполеона и Мефистофеля у Пушкина соединится еще в «Пиковой даме» – Герман был «лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля» - совершенно четкое отношение к теме бонапартизма...И образ Онегина – который поклонялся идолу, кукле со скрещенными руками – сияет после такого прояснения новыми красками...Онегин не просто лишний человек, романтичный скучающий путешественник - это герой инфернального плана, при своей гордыне и в условиях беззверия вступивший на дорогу, ведущую в дом доктора Фаустуса.

И сравним реплику «Мне скушно, бес!» из Маленьких трагедий с постоянной хандрой Онегина...Это уже не просто пресыщенность богатого эгоистичного аристократа...Состояние Онегина с духовной точки зрения - падение и отторжение...Его тоска как следствие духовного заболевания...

И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава Богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

Пародия на модный образ, персонаж, зависимый от внешней воли и обстоятельств – противоположность свободной личности... В книге про Фауста герой, например, спрашивает у черта разрешения жениться. Продавший душу несвободен...хотя поражает окружающих своеволием...

Конечно, не сравнятся Онегин и Фауст в степени инфернального поражения, очевидная сделка с дьяволом Фауста / он подписал договор кровью/ и бессознательное скольжение вниз, за своей гордыней, Онегина - это разные вещи, да...но убийство человека разве не вводит его в круг чудовищ , как будто сшедших с картины Босха... Фауст сознательный грешник, Онегин полубессознательный, его служение гордыне и идолу Наполеона не так умышленно, как проделки Фауста, изображенные средневековым писателем, но чудовища уже собрались...

Еще раз поражаюсь гению Пушкина - в ту пору мало кто из светских людей задумывался над вопросом, о смысле жизни: жили и жили - танцевали на балах, стрелялись на дуэли, а Пушкин в «энциклопедии русской жизни» по сути задает вопрос, есть ли третий путь: не Божий, не сатанинский, а человеческий, эгоистичный - просто есть, пить, книжки читать, на лошади скакать. По «Евгению Онегину» выходит, что нет никакого третьего пути. И жизнь как скольжение вниз, в которой не случается остановок для трезвой оценки себя и своего бытия, доведет до судьбы Фауста... если вовремя не спохватиться...

У меня перед глазами встает картинка: на скоростном авторуте под Парижем навстречу нам неслось белое красивое авто, в которой за рулем ехала красивая дама с закрытыми глазами. Она спала за рулем...Прошло несколько лет, а я все думаю, что же с ней стало. Шансов у нее было меньше , чем у неспящих, бодрствующих водителей...

А ведь любовь к Татьяне, оказывается, могла бы стать спасительной остановкой для души Онегина…

«Печальная история Онегина — это красноречивый рассказ о самых первых шагах русского сознания по пути ухода от Бога. Это первый акт исторической драмы блудного сына, русского скитальца, экзистенциального девианта, понадеявшегося на свои силы, но не рассчитавшего их, заблудившегося в смыслах бытия и в результате потерпевшего сокрушительное жизненное фиаско». - /цитата из статьи В. Бачинина «Евгений Онегий как религиозный тип»/


Tags: "Евгений Онегин", творчество сообщников
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments