fluffyduck2 (fluffyduck2) wrote in pushkinskij_dom,
fluffyduck2
fluffyduck2
pushkinskij_dom

Category:

К 155–летию со дня рождения Антона Павловича Чехова

Э. В. СЛИНИНА. ЧЕХОВ И ПУШКИН

Tchekhov1

Существуют очень отрывочные краткие и чрезвычайно общие сведения о том, как относился Чехов к творчеству Пушкина, было ли какое-то прямое воздействие Пушкина на художественную систему Чехова. Отдельных работ, в которых особо расматривалась бы такая" тема, не существует, хотя интерес к ней заметен у многих ученых. Интересные замечания по этой проблеме встречаем в работах Б. В. Томашевского, С. М. Бонди, А. С. Долинина, Б. С. Мейлаха.
Сам Чехов говорит нередко о Пушкине, о его стихах, его героях, но слова эти непосредственно почти не связаны с его собственными творческими планами и решениями. Кроме того, почти все сказанное Чеховым о Пушкине, известно нам лишь из писем, а в письмах Чехов далеко не все говорит прямо и всерьез: даже самые серьезные строки чеховских писем часто окрашены иронией. Может быть, единственная самая
«прямая» и самая безусловная оценка Пушкина — поэта была дана Чеховым однажды в разговоре с мальчиком, сыном Л. А. Авиловой. Мальчик с наивной гордостью показывает Чехову новую книгу: «Это стихи. Вы любите стихи, Антон Павлович? — Да, я очень люблю стихи Пушкина. Пушкин —
прекрасный поэт»1 . Разговор идет так же, как он возможен и между двумя взрослыми, но здесь вне сомнений и искренность обоих собеседников, и естественность, и простота взрослого, который говорит как будто только самые известные и общие
слова, боясь нарушить своей «авторитетностью» ясность первой встречи с Пушкиным. Что Чехов любил Пушкина — кажется истиной, не подлежащей обсуждению и спору. Но совсем другой и несравненно более неясный вопрос — как это отражалось
на личности художника, на его творчестве.

1 Л. А. А в и л о в а . А. П. Чехов в моей жизни. А. П. Чехов в воспоминаниях
современников, ГИХЛ, М.—Л., i960, стр. 284.
132



Самое значительное и общеизвестное чеховское замечание в связи с Пушкиным имеет прямое отношение и к его собственому творчеству. Чехов говорит в письме к Я. П. Полонскому о том, что «... все большие. стихотворцы прекрасно справляются с прозой... (...) Лермонтовская «Тамань» и пушкинская «Капитанская дочка», не говоря уже о прозе других поэтов, прямо доказывают тесное родство сочного русского
стиха с изящной прозой»2 . Очевидно, речь идет не о формальных признаках родства (метр, рифма), а об особом поэтическом настрое речи, поэтической значимости слова, какая была у Пушкина и Лермонтова, Чехов не мог пройти мимо этого свойства русской литературы: лиризм, поэзия чеховских рассказов незримо связаны с русской поэзией, в том числе и с поэзией Пушкина.
«Среди великих русских прозаиков, — как заметил А. И. Роскин, — не Тургенева и даже не Гоголя, а чаще всего именно Чехова называли поэтом»3 . Характерной особенностью чеховского стиля Ю. Олеша считает внезапное появление в повествовании нескольких поэтических строк, когда «внезапно открывается в повествовании светлое поэтическое окошко»4. Такие поэтические, «полные щемящего света окошки» можно
увидеть почти в каждом рассказе Чехова с конца 80 гг. В повести «Дуэль» в сознании человека, оказавшегося в атмосфере вражды и отчаяния, вдруг возникают воспоминания о детстве: «...в детстве во время грозы он с непокрытой головой выбегал в сад, а за ним гнались две беловолосые девочки с голубыми глазами, и их мочил дождь: они хохотали от восторга...» (VII, 410). Это не обязательно видение чего-то необыкновенно прекрасного, светлого, гармоничного. В рассказе «Студент» герой представляет «тихий — тихий, темный — темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания...» (VIII, 347). Но это всегда некая конденсация жизни в поэзию, и она-то приближает слово Чехова к пушкинскому слову. Только приближает, потому что связь Чехова с Пушкиным лежит глужбе, она основательнее, чем даже близость стилистическая.
Наиболее интересны те случаи, когда пушкинское поэтическое слово звучит у Чехова непосредственно. Тогда эта «основа» связи двух художников как бы всплывает на поверхность, и ее легче увидеть и осознать.
Многие отрывки из рассказов и повестей, строки из писем,

2 А. П. Ч е х о в . Полное собрание сочинений и писем в 20 т., ГИХЛ,
М—Л., 1944—1951, т. XIV, стр. 18. В дальнейшем ссылки на это издание
даются в тексте с указанием тома и страницы.
3 А. И. Р о с к и н. А. П. Чехов. Статьи и очерки. ГИХЛ. M., 1959,
стр. 209. „ 1ое-
* Ю. О л е ш а . Заметки писателя. Повести и рассказы, М., ІУоэ,
стр. 450.
133


связанные с именем Пушкина, кажутся у Чехова случайными. Но всегла ли они случайны?
Строка из пушкинского «Воспоминания» в письмах Чехова встречается дважды. И в первый раз в письме от 10 мая 1891 года, где одновременно Чехов сообщает, что пишет «роман» (XV, 200). Комментаторы писем Чехова отмечают, что здесь идет речь о повести «Дуэль» (XV, 517). Одна из центральных глав этой повести имеет эпиграф, и этот эпиграф — отрывок из стихотворения Пушкина «Воспоминание». Что Чехову необходимы были здесь эти пушкинские стихи, что они здесь имеют и большой смысл, и значение — в этом убеждает сама повесть «Дуэль».
Повесть эта очень сложная, полная недоговоренности и вопросов, она вызывает у многих критиков и читателей Чехова споры и недоумения. Отзывы современной Чехову критики и противоречивы, и не всегда убедительны. Больше всего занимает критиков главный герой повести — Лаевский. И. Ясинский считал, что «Дуэль» «представляет собою полемический ответ художника на «Крейцерову сонату» графа Толстого, что «автор видит панацею всех бедствий, которые выпали на долю героя повести, Лаевского, и героини, Надежды Федоровны, в законном браке»5 . Критик «Русского богатства» П. Пердов назвал Лаевского «лишним человеком», «прямым потомком Онегина, Печорина, Рудина»6 . Интересно, что сообщая опервоначальном замысле повести, Чехов сам связывает ее содержание
с именами Печорина и Онегина: «Мельком говорю (...) о семейной жизни, о неспособности современного интеллигента к этой жизни, о Печорине, об Онегине, о Казбеке»... (XV, 239). Тогда может быть, прав критик, называвший Лаевского вариантом «лишнего человека»? Но известно, что даже к самому сочетанию слов «лишний человек» Чехов относился очень насмешливо. В письме А. С. Суворову, написанном незадолго до упомянутого выше письма, он говорит о Мережковском: «Меня величает он поэтом, мои рассказы — новеллами, моих героев — неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч, и придумать что-нибудь свое». И далее: «Делить людей на удачников и неудачников — значит смотреть на человеческую природу с узкой, предвзятой точки зрения»... «Надо быть богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибиться»... (XIV, 217).
Что-то более важное, вопросы и темы более значительные и новые, — чем много раз повторенный, изученный — «лишний человек», «неудачник» — занимало Чехова, когда он на-

5 М. Б е л и н с к и й . (И. Ясинский). Новые книги. Труд, 1892, № 2,
стр, 479^
8 П. П е р ц о в . Изъяны творчества. Русское богатство, 1893, № 1,
134


чал повесть «Дуэль». Эта была повесть, в которой был и романтический Кавказ (самый «литературный» фон для событий, какой только можно было вообразить), и была дуэль двух противников, самое значительное событие повести (литературная традиция такого сюжетного «узла» — дуэли — также связывает Чехова со многими его предшественниками, в том числе и с Пушкиным). Всякое литературное прикрепление замысла
повести было бы произвольным, несмотря на то, что сам автор связывает повести и с Л. Толстым, и с «Онегиным» и «Печориным» — литературные ассоциации здесь безграничны. Прямой сюжетной связи с Пушкиным в повести «Дуэль», разумеется, нет.
Слова о неудачниках и лишних людях в повести первым произносит Лаевский, «неврастеник и белоручка», человек, которому нужен самообман, которому нужно хоть как-то, хоть фальшиво и банально, оправдаться перед собой, потому что его замучила ложь и неопределенность запутанного положения. Ему хочется утешить себя, успокоить совесть. «Виноват ли я?» — спрашивает он себя и ссылается при этом на Толстого
и Шекспира. Он умен и видит ложь, свою и чужую, но исправить все это считает возможным через новую ложь. Он запутался, отчаянное и безвыходное его состояние еще мучительнее оттого, что его враг, его ненавистник фон-Корен ненавидит Лаевского с самоуверенной жестокостью, с безукоризненной логикой, последовательностью и без тени сомнения в правоте. Фон-Корен не просто ненавидит, но прововедует ненависть, возводит ее до «научной» теории, и, как кажется нервному, замученному Лаевскому, чуть ли не преследует его ненавистью. Фон-Корен тоже говорит о «лишних» (VII, 343), но это слова, в которых гадливое отрицание. Чтобы человек уместился в «теорию» Фон-Корена, зоологу приходится намеренно упрощать, иначе ничего не получается: понять Лаевского ему не нужно, ему не нужно думать всерьез о Лаевском,
«нравственный остов» Лаевского ему безукоризненно ясен (VII, 343). В его идее «улучшения человеческой породы» нет ничего от человечности, здесь «страдание не в счет»: Фон-Корен уверенно берет на себя право судить о человеке безапелляционно, судить с сознанием того, что сам я хорош, нормален и сужу потому, что ты — хуже, потому что не относишься к «умственно и нравственно здоровым»... Острота и
зловещий тон суждений зоолога усилены логикой, тяжелой последовательностью, внешней разумностью его слов — логика его суждений, проводит к оправданию убийства, убийства себе подобных (...«любовь в том, чтобы сильный побеждал слабого»... (VII, 405).
Между Лаевским и Фон-Кореном должен состояться поединок.XVII глава повести, в которой накануне дуэли Лаевский

135

творит нелицемерный суд над собой, начата пушкинскими стихами, поставленными в эпиграф.
О стихах Пушкина до XVII главы говорят и сами герои повести, упоминают их в споре, произносят вслух пушкинские строки. Они говорят о стихах «Тиха украинская ночь», и Лаевский соглашается с Фон-Кореном, что это прекрасно, что здесь такое богатство красок и звуков, которому, по словам Фон-Корена, природа «должна придти и в ножки поклониться» (VII, 359). Пушкинские стихи оказываются вне спора, выше
стремления враждующих героев противоречить друг другу. В минуту временного, мнимого внутреннего облегчения, веселости Лаевский, забывая об ужасе своего безвыходного положения, с легкостью и кокетством произносит фразу, в которой звучит и пушкинская строка: «Роскошный пикник, очаровательный вечер, — сказал Лаевский, веселея от вина, — но я предпочел бы всему этому хорошую зиму — «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник» (VII, 364).
Но это — Пушкин в мыслях и словах героев, немного привычный, чуть сглаженный этой привычностью, Пушкин как необходимая составная часть сознания и памяти каждого интеллигентного человека. И никакого, даже косвенного отношения к системе мыслей автора повести здесь эти стихи не имеют. В эпиграфе же Пушкин дан от автора, автор как бы «проверяет » своих героев этими стихами. Это стихи, которым при их
прямой независимости от восприятия, мыслей и чувств героев (эпиграф), придана и дополнительная новизна, как бы первозданная чистота и высокость, хотя именно эти пушкинские стихи сами по себе уже безгранично глубоки и значительны.
При чтении XVII главы происходит невольное сопоставление стихотворения «Воспоминание» с внутренним монологом Лаевского. Вся XVII глава могла бы показаться не по-чеховски приподнятой, даже мелодраматичной (красивая гроза ночью, воспоминания о детстве, письмо матери перед дуэлью), но эпиграф все меняет. Размышления героя, суровые и беспощадные, звучат торжественно и неумолимо, в них та предельная правда и честность, какая возможна и необходима рядом с пушкинским «Воспоминанием». «Что в моем прошлом не порок? — спрашивал он себя, стараясь уцепиться за какое-нибудь светлое воспоминанием, как падающий в пропасть цепляется за кусты.
Гимназия? Университет? Но это обман. Он учился дурно, и забыл то, чему его учили. Служение обществу? Это тоже обман, потому что на службе он ничего не делал, жалованье получал даром и служба его — это гнусное казнокрадство, за которое не отдают под суд.
Истина не нужна была ему, и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он, как чужой, или нанятый с другой планеты, не участвовал в общей

136

жизни людей, был равнодушен к их страданиям, идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе, он не сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, не пошлой строчки, не сделал людям ни один грош, а только ел их хлеб, пил их вино, увозил их жен, жил их мыслями, и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе такой вид, как будто он выше и лучше их. Ложь, ложь и ложь»...
«Он вслух проклинал себя, плакал, жаловался, просил прощения»... (VII, 411).
С чеховским героем произошло то, что обычно называют прозрением, очищением, в нем просыпается совесть перед лицом несчастья, перед ужасом возможной и близкой смерти. Он за ночь перед дуэлью пересматривает заново все пережитое им, и состояние, образ мыслей и чувств, которые приходят к нему в эти часы, знакомо каждому человеку, способному понять лирическую глубину стихотворения «Воспоминание».
Это состояние может и не быть знакомо, но оно не может не быть понято и не может быть непонятно через пушкинские стихи. Стихи Пушкина заставляют поверить в чеховскогогероя. Иначе, наверное, было бы странно и трудно поверить, понять, почему Лаевскому, отчаявшемуся человеку, который ночью был близок к самоубийству, утром «хотелось вернуться домой живым». Ничтожный и жалкий, изолгавшийся человек поднят Чеховым до высоты того мучительного и горестного счастья, которое Пушкиным открыто в стихотворении «Воспоминание», которое выражено в единственно возможных стихах:
«...в уме, подавленом тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно передо мной
Свой длинный развивает свиток.
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.»
Потому странным кажется недоумение критиков, недовольных концом повести, «метаморфозой» Лаевского — они видят в повести «нечеховское», искусственное, художественно неоправданное перерождение и обновление героя, перерождение его характера7 . Судьба героя у Чехова не поддается предвидению, заранее рассчитанному, да Чехову и не важно было «перерождение» Лаевского. Можно ли называть «обновлением» то состояние, в котором мы застаем Лаевского и Надежду

7 П. П е р ц о в. Изъяны творчества. Русское богатство, 1893, № 1; Н.
Шапир. Чехов как реалист-новатор. Вопросы философии и психологии, 1905,
кн. 79—80; М. Белинский. Новые книги. Труд, 1892. № 2.
137


Федоровну в конце повести? Оба они выглядят жалкими. Оба они по-прежнему несчастны, но в их жизни исчезла ложь, самое большое и самое мучительное несчастье. Для Чехова важно, что Фон-Корен, уверенный в себе, в том, что он «не изменил своих убеждений», все же приходит к мысли: «никто не знает настоящей правды». И слова эти откликаются в сознании Лаевского, когда тот смотрит на отплывающую лодку. Доплывут ли люди до «настоящей правды» — в этом нет уверенности ни у автора, ни у героев, и повесть заканчивается как будто ничего не значащими словами — «Стал накрапывать дождь». Вопросы поставлены художником, но не решены.
Незадолго до того, как Чехов сообщил Суворину, что начал писать «Дуэль» («роман», превратившийся затем в повесть «Дуэль»8 ) в письме к тому же Суворину Чехов говорит о том, что для художника обязательна только «правильная постановка вопроса». Чехов не отказывается от роли судьи, но, по его мнению, «суд обязан правильно ставить вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус» (XIV, 208). Образец такой «правильной постановки вопроса» для Чехова — «Евгений Онегин» и «Анна Каренина». «Евгением Онегиным», — пишет А. С. Долинин, — Чехов оправдывает свой метод «постановки», но не «решения вопроса»9.
Чехов не отказывается от роли судьи, и в той же повести «Дуэль» характер чеховского суда можно понять. Самая драматическая и острая сцена — момент дуэли — сделана в этом смысле блестяще.
Фон-Корен как-то рассказал дьякону, простодушному молодому человеку, о кротах: «Интересно, когда два крота встречаются под землей, то они оба, точно сговорившись, начинают рыть площадку; эта площадка нужна им для того, чтобы удобнее было сражаться. Сделав ее, они вступают в ожесточенный бой и дерутся до тех пор, пока не падает слабейший» (VII, 38.1). Этот рассказ как бы кратко формулирует любимую
и главную идею Фон-Корен — об уничтожении «слабых». И когда дьякон, тайно пробравшись к месту дуэли, видит, как «противники, при всеобщем молчании заняли свои места», он вспоминает — «КРОТЫ» (VII, 421). В этом «кроты» произнесен строгий и беспристрастный суд и над «теорией» Фон-Корена, и над нелепостью происходящего, когда два «порядочных человека» должны стрелять друг в друга. Это какой-то очень
значительный, высокий суд, который не может и не должен решать все вопросы, но законы этого суда заставляют дьякона с отчаянием крикнуть из своей засады: «Он убьет его!» И тогда все увидели дьякона, как он «бледный, с мокрыми, прилипши-

8 См. комментарий, т. XIV, 534.
9 Русские писатели XIX века о Пушкине, Л., Гослитиздат; 1938, стр.
475.
138


ми ко лбу и к щекам волосами, весь мокрый и грязный, стоял на том берегу в кукурузе, как-то странно улыбался и махал мокрой шляпой» (VII, 422). Так, возможно, представлял себе Чехов «правильную постановку вопросов» в литературе, которой он учился у Пушкина.
Что же касается внешнего сходства, то оно обычно определяется словами — точность, краткость, объективность, простота. Но слова эти, к сожалению, не могут выразить значительно более тесную связь между творчеством Чехова и Пушкина, чем та, которая иногда возникает при прямом воздействии, сюжетном заимствовании. Эта связь более значительна и глубока, чем прямой художественный спор или безусловное поклонение авторитету большого и общепризнанного художника.

МИНИСТЕРСТВО ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР
ПСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ
ИНСТИТУТ им. С. М. КИРОВА
КАФЕДРА ЛИТЕРАТУРЫ
ПУШКИНСКИЙ СБОРНИК
ПСКОВ
1968__


Источник: http://lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=isEO_0n_JC4=&tabid=10358



Tags: писатели о Пушкине, пушкиноведение
Subscribe

  • Олег Константинович Комов, 1932-1994.

    Сегодня З сентября - день памяти русского скульптора Олега Комова, автора монументов Ярославу Мудрому, Александру Суворову, Илье Репину, Алексею…

  • Пушкин в Крыму

    Ротонда Пушкина на территории Георгиевского монастыря на мысе Фиолент в Севастополе: Вблизи: А теперь подробно со всех четырех сторон. Раз:…

  • (no subject)

    Историк моды Александр Васильев: «В молодости я был дружен с выдающимся русским скульптором Олегом Комовым. Он работал над памятником А.С.…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment