December 28th, 2014

прокурор 2

Окололитературные апокрифы - 109

Однажды Лев Толстой написал порнотриллер, списав, как ему казалось, свою героиню Анну К. с дочери Пушкина Марии Гартунг, ни под какой паровоз никогда не бросавшейся, но имевшей несчастную судьбу.
Пушкин не был охоч до романов писателя Льва Толстого, но "История Анны К.", пересказанная ему подлецом Радеком, его взбесила, и он не раз публично заявлял, что набьет бывшему графу морду, несмотря на все его заслуги перед революцией и кандидатство в члены ЦК ВКП (б).
Страна уже не раз  имела возможность убедиться, что Пушкин во гневе столь же страшен, сколь чуден при тихой погоде Днепр.
Лев Толстой понимал, что дело может принять фатальный оборот и старался наведываться в Москву лишь тогда, когда Пушкина в столице не было.
В ЦК и Союзе писателей СССР прекрасно знали о намерениях Пушкина в отношении писателя Льва Толстого, и когда тот бывал в Первопрестольной, звонили бывшему графу в Ясную Полянку и упорно зазывали его в Президиум председательствовать, хотя председательствовал в Президиуме, как правило, писатель Максим Горький, поскольку он проходил по разряду "пролетарских", а не «бывших».
Так ЦК и Политбюро, сознательно и методично искушали бывшего графа, но страх последнего перед гневом Пушкина был столь велик, что пересиливал даже гордыню Председателя Правления ЗАО «Ясная Полянка».
прокурор 2

Окололитературные апокрифы - 110


  • Рукописи горят

Однажды Пушкин проиграл Троцкому в карты 10-ю главу «Евгения Онегина».
На следующий день он отыграл ее, хотя и не без помощи Пиковой дамы, и даже остался в выигрыше.
Однако политический авантюрист и проходимец Троцкий отдавать долг не собирался в надежде на то, что его вскоре вышлют из страны.
Так оно и случилось.
Пушкин пришел в бешенство и отписал письмо товарищу Сталину, прося выдать ему загранпаспорт, чтобы «поехать хоть в Америку» и устроить дело «чем кровавее, тем лучше».
В ответном письме товарищ Сталин, напомнил Пушкину, что тот нужен России, а для осуществления реституции у СССР есть приличествующие делу возможности.
Вскоре товарищ Сталин пригласил к себе Пушкина и вручил ему отрывки из 10-й главы Энциклопедии русской жизни.
«К нашему великому сожалению, - сказал Пушкину товарищ Сталин, - Троцкий успел уничтожить значительную часть текста еще до того, как ему был предъявлен счет исполнителями. А вам, товарищ Пушкин пора бы научиться сдерживать пагубные страсти и быть строже к себе и дисциплинированнее! Учитесь властвовать собою. Вам как никому другому следовало бы помнить, что вы уже давно принадлежите не себе, а всему советскому народу, который вы изрядно подвели».
Все это время смущенный Пушкин изучал узор ковра на полу кабинета товарища Сталина. Под конец он вымолвил: «Это все характер мой африканский, бешеный…»
«У нас у всех характер не сахар, - ответствовал ему товарищ Сталин. – Но если мы будем оправдывать им наши политические ошибки, то легко загубим дело, которому мы служим. - И пыхнув трубкой добавил: - А ваш Архив вам придется сдать нам на хранение. Мы не можем допустить повторения истории со вторым томом «Мертвых душ».
Этим разговор и кончился.
После того, как отрывки десятой главы "Евгения Онегина" были опубликованы в центральной печати с соответствующими комментариями и перепечатаны в академических изданиях, биограф Троцкого И. Дейчер выступил в антисоветской прессе со статьей, в которой утверждал, что Троцкий вовсе не присваивал 10-ю главу «Евгения Онегина» и не выкрадывал у Гоголя рукопись второго тома «Мертвых душ», а принял их на хранение по просьбе самих авторов, но был вынужден уничтожить их в целях сохранения жизни Пушкину и Гоголю, поскольку-де, в этих произведениях содержались убийственные оценки личности Сталина и его политики.
После беседы с товарищем Сталиным Пушкина стало клонить к суровой прозе, а Гоголь, неожиданно для всех впал в религиозный мистицизм.

прокурор 2

Окололитературные апокрифы - 111

Свобода у входа
В 1937 году лицейского друга Пушкина комбрига К. К. Данзаса арестовали.
Ему инкриминировали сношения с мая 1928 г. по июнь 1931г. с врагом народа Тухачевским в бытность того командующим Ленинградским военным округом, хотя они носили сугубо служебный характер, и доведение до самоубийства бывшего начальника Политуправления РККА Якова Пудиковича Гамарника, такого же заговорщика и врага народа, как и Тухачевский. А между тем последним, кто видел Гамарника живым и даже беседовал с ним, был нарком обороны и член Политбюро Клим Ворошилов.
Прознав про заключение своего друга в крепость, Пушкин бросился ему на выручку, обратившись напрямую к Прокурору СССР А.Я. Вышинскому.
Пушкин знал Вышинского как тонкого филолога, знатока и ценителя своего творчества. а также известного толкователя «Пиковой дамы» в сугубо мистическом духе.
Изложив тому всю нелепость обвинений, предъявленных Данзасу, Пушкин попросил о помощи.
Вышинский впал в задумчивость и после некоторого молчания промолвил: «Хорошо еще, что вашему другу не антисемитизм инкриминировали, тогда бы и княгиня Анна Федотовна *** была бессильна помочь. Хорошо. Мы с вашей Пиковой дамой попробуем уговорить товарища Сталина – может он нас и послушает. Только покорнейше прошу меня простить, обещать вам наверно ничего не могу.
На том они и распрощались.
Через неделю комбрига Данзаса К.К. выпустили и произвели из комбригов сразу в комкоры. А всего-то и потребовалось, как поменять в Протоколе фамилию «Данзас» на «Дантес».
Радостно встретив у входа на Лубянку своего бывшего секунданта и горячо обнимая его, Пушкин сказал: «А Государь-то тебя, брат Данзас, почитай, уже другой раз прощает!»
И весело захохотал.
Проходившая мимо бывшая княгиня Анна Федотовна***, глядя на них, прищурилась и усмехнулась. Однако незримого присутствия ее друзья на радостях не почувствовали.

"Гаврилиада" - исследование Валерия Брюсова

Гаврилиада

I

В бумагах Пушкина сохранился такой набросок, относящийся к началу 30-х годов:

На это скажут мне с улыбкою неверной:

«Смотрите, вы — поэт уклонный, лицемерный,
Вы нас морочите. Вам слава не нужна?
Смешной и суетной вам кажется она?
Зачем же пишете?» — Я? для себя! — «За что же
Печатаете вы?» — Для денег! — «Ах, мой боже!
Как стыдно!» — Почему ж…

Раньше, в 1824 году, Пушкин высказал ту же мысль в письме к кн. П. Вяземскому (8 марта): «Я пишу для себя, а печатаю для денег», и повторял ее не раз в других письмах, в «Разговоре Книгопродавца с Поэтом», в «Родословной моего героя».

И действительно, Пушкин всю жизнь оставался верен этому афоризму: «Пишу для себя, печатаю для денег», притом не только второй его половине, но и первой. Пушкин продавал («бросал толпе, рабыне суеты») лишь «плоды» своего труда, а не самый труд, и в этом смысле называл свою лиру «свободной». Начиная новое произведение, Пушкин никогда не задумывался над тем, напечатает ли он его или принужден будет оставить в своих тетрадях и сообщить лишь близким друзьям. Известно, что даже «Евгения Онегина» Пушкин начал без надежды увидеть его в печати, и тогда писал кн. Вяземскому: «О печати и думать нечего», брату: «Бируков ее (поэмы) не увидит», А. А. Бестужеву: «Если когда-нибудь она и будет напечатана, то верно не в Москве и не в Петербурге».

Число стихотворений Пушкина, не напечатанных при его жизни, огромно. Здесь есть и лирические строфы, слишком интимные для печати, и эпиграммы, слишком для нее колкие, и политические оды, слишком вольные, и целые поэмы. Замечательно, что художественный уровень этих произведений нисколько не ниже, чем стихов, предназначавшихся для широкого распространения. Пушкин работал над теми своими стихами, которых он мог остаться единственным читателем, теми же самыми методами, с тем же упорством и вниманием, как и над всеми другими своими созданиями, и по праву применял он к себе стихи Андре Шенье:

без отзыва утешно я пою,
И тайные стихи обдумывать люблю.

Только этим правилом «пишу для себя», только этой любовью «обдумывать тайные стихи» можно объяснить создание «Гаврилиады», поэмы, печатать которую полностью не решаются и теперь, через семьдесят лет после смерти Пушкина, и самое существование которой едва не повлекло за собой тяжкие беды для автора.

Collapse )