"Дело о кончине графини Анны Федотовны ***" Продолжение

СЕСТРА

«Чем сердце занимаешь
Вечернею порой?
Жан-Жака ли читаешь,
Жанлиса ль пред тобой?»
(А.С. Пушкин К сестре)

«И бездны мрачной на краю…»

(А.С. Пушкин Пир во время чумы)

О.С. Павлищева (Пушкина)

(1797—1868)

Страшные и диковинные видения преследовали семью Пушкиных на протяжении всех лет. Особенно часты они были у матери поэта Надежды Осиповны, его сестры Ольги Сергеевны, дяди Василия Львовича. Терзали смутные и трагические предчувствия и самого поэта.

Однако особенно часты они были у Ольги Сергеевны – любительнице физиогномистики, френологии, хиромантии, а позже и столоверчения (спиритизма), от которого она, к счастию, вскоре отошла, имея перед собой пример своей подруги, едва не сошедшей с ума на этой почве. Православным не нужно объяснять опасность и губительность для душевного здравия подобных «практик». Но это православным. А иным чаще всего не втолкуешь.

По свидетельству ее сына – Льва Николаевича Павлищева, сочинения Лафатера и Галле сделались ее настольными книгами, с помощью которых она, как говорила, безошибочно распознавала характер людей. Упоминание масона Лафатера, состоявшего в одной масонской компании с историческими, т.е. реальными, а не литературными Сен-Жерменом, Калиостро и Мессмером (участниками упоминавшегося уже нами Парижского съезда масонов 1785 года), весьма символично и многое дает для понимания того, ЧЕМ ИМЕННО увлеклась по своему любознательству, а вернее, чисто женскому ЛЮБОПЫТСТВУ Ольга Сергеевна. Помнится, жену библейского Лота любопытство довело до состояния соляного столба. А ведь Иоганн Каспар Лафатер - пусть и на теоретическом уровне - играл в те же «игры», что и Мессмер, опыты которого зачастую заканчивались смертью или сумасшествием его подопытных.

Свои знания  в области хиромантии Ольга Сергеевна с успехом (но не во благо своим конфидентам) применяла на практике. По крайней мере, два таких случая известны. И вновь слово ее сыну – Л. Павлищеву:

«Однажды Александр Сергеевич, вскоре после выпуска своего из лицея, убедительно стал просить ее посмотреть его руку. Ольга Сергеевна долго не соглашалась на это, но, уступив наконец усиленной просьбе брата, взяла его руку, долго на нее глядела и, заливаясь слезами, сказала ему, целуя эту же руку:

- Зачем, Александр, принуждаешь меня сказать тебе, что боюсь за тебя?.. Грозит тебе насильственная смерть и еще не в пожилые годы (что сбылось в 1837 году).

Подобную же насильственную кончину Ольга Сергеевна предсказала своему родственнику А.Г. Батурину, поручику лейб-гвардии Егерского полка. Он за два дня до своей кончины провел у Пушкиных, родителей Ольги Сергеевны, вечер в полном цвете здоровья и юношеских сил. Разговор зашел о хиромантии, и Ольга Сергеевна, посмотрев его руку, сказала:

- По руке вашей вы не умрете естественной смертию; впрочем, не верьте моим хиромантическим познаниям.

На третий же день после этого предсказания Батурин пал от руки убийцы. Солдат полка, в котором служил Батурин, пылая местью к наказавшему его жестокому фельдфебелю, решился его умертвить, а для ободрения себя к злодеянию напился допьяна и, ворвавшись в казарменную комнату, где думал встретить намеченную жертву, бросился с ножом на Батурина, приняв его за предмет своей мести. Батурин тут же испустил дух».

«После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем или нет?… и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!…» – размышлял в схожей ситуации Печорин.

«Видно, уж так у него на роду было написано…» - заключил бы Максим Максимыч

Таким образом, «вопросы отвлеченные, - кто я, что я и для чего я, - над разрешением которых так усердно трудились мыслители двух прошедших столетий, были главным предметом умозрительных и, в полном смысле, мучительных исследований моей матери. Занятия френологией и дочерью этой науки - хиромантией, не мешали, однако, Ольге Сергеевне смотреть в молодости своей на философские предметы с точки зрения большинства вышеупомянутых мыслителей, но впоследствии она исполнилась убеждения, что одни лишь философы-христиане могут вывести ее из лабиринта» - отмечает ее сын.

Перелому в ее взглядах способствовал главным образом Александр Иванович Беликов - священник Мариинского института, преподававший юной Ольге Пушкиной Закон Божий до ее семнадцатилетнего возраста. Батюшка с «чеховской фамилией» отнюдь не был «человеком в футляре»: обладая отменным педагогическим талантом, он умел вести живую полемику, не употребляя при этом каких-либо схоластических («ораторских») приемов. В конце концов, по свидетельствам самой Ольги Сергеевны, ее наставник «достиг того, чего желал, и она, увлеченная его методическими опровержениями Руссо, Вольтера и т.д. (имя им легион»), шаг за шагом пришла к заключению о несостоятельности «систем вполне гадательных», начав «разъяснять себе тревожившие ее вопросы путем христианского учения».

«Он изъясняться по-французски мог совершенно и писал», делая прекрасные переводы, и был златоуст. В гостиной Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных он вел беседы с французскими эмигрантами - поклонниками Дидро и Вольтера - на их же языке и весьма ловко, при постоянно возникающих прениях, поражал их же собственным оружием - колкой насмешкой. Он умел снискивать к себе расположение своей сдержанностью, безобидным остроумием и салонным тактом. Продолжал Беликов посещать дом Пушкиных и по окончании воспитания Ольги Сергеевны. «Ведя с нею философские в духе христианства разговоры, он увещевал ее не предаваться чтению имевшихся у ее родителей произведений софистов прошлого века, называя их по-французски же: "les apotres du diable" ("апостолы дьявола"). Однажды он подарил ей на память составленное неизвестным испанским автором и переведенное на русский язык сочинение под названием: «Торжество Евангелия, или записки светского человека, обратившегося от заблуждений новой философии. Сочинение, в котором победоносным образом поражаются лжемудрствования неверия и в коем доказывается истина христианской веры». Ольга Сергеевна посчитала весьма ценным.

Сей шаг Беликова имел свой подтекст: если уж своих авторов не шибко слушают, то пусть послушают иноземца. Авось, и пойдут его слова впрок. Ох, как все это знакомо!

Но вернемся к фамильной мистике Пушкиных. Складывается ощущение, что где бы они ни были и где бы ни проживали, то всюду привлекали к себе разного рода «пришельцев». Так, в самом начале января 1830 года в доме Павлищевых в Петербурге случилось еще одно таинственное происшествие – на сей раз с супругой Дельвига Софьей Михайловной. О нем Ольга Сергеевна во всех подробностях рассказала своему сыну Льву.

Будучи дамой суеверной – под стать своему великому брату, она сочла сверхъестественное явление, постигшее баронессу Дельвиг, тем более странным, что Софья Михайловна ему подверглась ровно за год до преждевременной кончины своего супруга.

И вновь предоставим слово Л.Н. Павлищеву (прошу прощения за длинную цитату, однако материалы нашего «Дела…» - не научный трактат, где длинные цитаты не поощряются):

«Уютная квартирка моих родителей состояла из небольшой прихожей, гостиной, кабинета отца, комнаты моей матери и столовой. Правая дверь из прихожей вела в гостиную, а левая в узенький коридор, в конце которого отворялась дверь в столовую. Коридор, куда поставили старое соломенное кресло, почти негодное к употреблению, освещался прибитой к стене маленькой лампой.

Собрались вечером гости: дядя Александр, приехавший в отпуск дядя Лев, барон Дельвиг с женой, Татьяна Семеновна Вейдемейер и еще несколько дам и мужчин - не помню кто. Перед самым ужином баронесса Софья Михайловна захотела выпить стакан воды; но, не желая пройти в столовую чрез кабинет, чтобы не обеспокоить куривших и игравших в карты мужчин, вышла из гостиной в прихожую, откуда и вступила в означенный узенький коридор.

Не проходит и десяти секунд, как все слышат дикие, отчаянные вопли. Дядя Александр и отец, выскочив из кабинета, первые бегут через комнату матери и столовую в коридор, откуда раздавались крики; Лев Сергеевич и барон Антон Антонович - туда же, с другой стороны, через гостиную и прихожую; дамы за ними следом. В коридоре находят обезумевшую от страха Софью Михайловну; ее уводят в гостиную.

Все суетятся, кто с водой, кто с уксусом, кто с одеколоном, что попадется под руку.

Придя в себя, Софья Михайловна рассказала следующее:

Не успела она очутиться в коридоре, как увидела сидевшего в креслах старика с ниспадавшими до плеч волосами, лицом желтым, как у любого покойника, оскаленными зубами и глазами навыкате, из которых исходили как бы лучи зеленого цвета. Старик был одет - насколько баронесса заметила - в серый ободранный армяк. Старик, при ее приближении, встает с кресел, подходит к ней, загораживает дорогу в столовую и хохочет.

Слушатели рассказа баронессы расхохотались в свою очередь, и Александр Сергеевич - первый.

- С вами просто сделалось дурно от духоты в этой гостиной; в коридоре закружилась голова и показалось Бог знает что, - успокаивал дядя.

- Да что тут долго рассуждать, - перебил дядю Дельвиг. - Я тебе, Соня, хочешь, докажу, что твое привидение вздор. Пойдем-ка всей компанией в коридор. Твой старик сам струсит. Видишь, сколько в нашем войске пар кулаков? - прибавил он смеясь.

- Идите все, а я ни за что, ни за что, барон! (Так она всегда называла мужа.)

- Не пойдешь, понесу, - продолжал смеяться Дельвиг, который, будучи физически очень силен, поднял с этими словами жену на руки как перышко и, закричав: "За мной, храбрая команда!", - отправился к страшному месту.

Хозяева и гости последовали за ним; жена крепко обвила его толстую шею руками, но не успел Антон Антонович сделать в коридоре и пяти шагов, как Софья Михайловна опять закричала благим матом: "Вот он, вот он! Стоит против тебя, нас не пускает! вижу, вижу его"... и... лишилась чувств.

Не скоро баронессу привели в сознание. Литературные разговоры и карты, конечно, прекратились, и гости разъехались раньше обыкновенного; остался у нас один дядя Александр.

Он сказал сестре:

- Теперь Софью Михайловну к тебе на квартиру и калачом не заманишь. Завтра к ней зайду; скажу, что ваш лакей хотел, ради святок, нарядиться шутом, да позабавиться.

- И бесподобно, - похвалила Ольга Сергеевна».

Ольга Сергеевна была несомненно, как бы сказали сегодня, мощным сенситивом.

Еще до получения известия о гибели брата три ночи сряду Александр Сергеевич являлся ей во сне, бледный и окровавленный. Находясь же с семьей в Варшаве, она не знала ничего об истории с Дантесом и даже не догадывалась о ней. Когда же в дом Павлищевых пришел чиновник – некто г. Софианос, чтобы сообщить ей ужасное известие, она, перебив мужа, собиравшегося рассказать ей полученное им сообщение, спросила: «Скажи же, наконец, что брат болен? болен? умер?!»

Напомним, что ей незадолго до своей смерти являлся ее дядя Василий Львович, и она точно предсказала день его кончины. О себе Ольга Сергеевна говорила в одном из своих писем к сыну так: «Деспотизм моих родителей в моей молодости, а потом заботы и злоключения заставили меня изменить моему призванию. Появилась я на свет для жизни созерцательной, но не для борьбы с обстоятельствами загадочного существования земного, между двумя вечностями, - борьбы трудной и невыносимой.

Письмо это она заключила любимыми стихами ее брата:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, на что ты мне дана?..

По словам Л.Павлищева, вполне Ольга Сергеевна вполне разделяла взгляд брата и сочувствовала изложенным в этих стихах мыслям. Оказалась ли она чутка к поэтическому ответу, данному Пушкину митрополитом Московским Филаретом?

Вот он:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана,

Не без правды Им же тайно

На печаль осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, Забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум-

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светлый ум.

Однако сестре поэта должен был быть известен и покаянный ответ брата Митрополиту Филарету:

В часы забав иль праздной скуки

Бывало лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Таким огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует:

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт.

Смерть брата Александра стала причиной сильнейшего нервного потрясения Ольги Сергеевны, и ее вечное стремление «постичь тайны гроба роковые», усугубленное насильственной смертью, брата вовлекло ее во второй половине ее жизни в сугубый мистицизм. Припомнились ей и ее предсказание брату Александру, и загадочные происшествия в семействе Пушкиных, на которые она, несмотря на то, что записала их, не обращала прежде особенного внимания.

По ее свидетельствам, кровавая тень погибшего брата являлась к ней по ночам, а сама она часто вспоминала, как, рассматривая руку брата, предсказывая ему насильственную смерть.

Все варшавские знакомые Павлищевых, начиная с фельдмаршала И.Ф.Паскевича, и русские и поляки, поспешили изъявить самое теплое сочувствие Ольге Сергеевне, и Медовая улица в Варшаве, где жила их семья, три дня сряду была запружена экипажами. Поправилась Ольга Сергеевна не скоро. Лечило ее трое докторов, включая личного медика фельдмаршала, и натура, в конце концов, взяла свое.

Но тут объявилась новая напасть: Ольга Сергеевна увлеклась на время столоверчением («спиритизмом»), полагая, что имеет возможность таким способом беседовать с тенью брата Александра. Приходится с сожалением констатировать, что уроки и наставления А.И.Беликова не пошли ей впрок.

О спиритизме написано много. Гораздо реже речь заходит о жертвах сей «практики». А ведь в наше время все куда проще: «забил в поисковик» название темы и читай, набирай статистику. Однако создается впечатление, что последствия спиритических сеансов никого особо не интересуют, как не волнуют любителей порассуждать на сии щекочущие нервы темы жертвы спиритических сеансов, погибшие от разрыва сердца, накинувшие на себя удавку, выбросившиеся из окна и т.д. Казалось бы, такие последствия «сеансов» должны настораживать даже скептиков. Ан, нет! Даже это не впрок.

С легкой руки А.П. Чехова, о глубине христианской веры которого едва ли можно сказать нечто определенное, написал на спиритическую» тему по крайне мере три юмористических рассказа с характерными названиями - «Нервы», «Страшная ночь» и «Тайна». С глубоко упрятанной иронией, а то и сарказмом передает доктор Чехов жуть, охватывающую участников спиритического «действа» после его завершения. Смеется писатель и над повальным увлечением образованной публики сей бесовщиной, смеется он и над потугами на «глубокомыслие» архитектора Ваксина, заключающего: «Много таинственного и… страшного в природе… Страшны не мертвецы, а эта неизвестность…»

Между прочим, Л.Толстой, сам «отметившийся по теме» «Плодами просвещения», считал «Нервы» одним из лучших, если не лучшим рассказом Антона Павловича.

Однако вернемся к Ольге Сергеевне. По словам ее сына, после очередного спиритического сеанса, на котором она вызывала «дух Пушкина», тот будто бы «приказал сестре сжечь ее "Семейную хронику". Находясь под влиянием галлюцинации, мать увидала, якобы, тень брата ночью, умолявшего ее это исполнить, и на другой же день от ее интересных записок не осталось и следов».

Так погибли все ее старинные рукописи, в числе которых наиболее интересными, по мнению ее сына, были «веденные ею с молодых лет на французском языке записки, озаглавленные "Mes souvenirs" ("Мои воспоминания" ). В записках этих весьма интересно была изложена хроника семейств Пушкиных, Ганнибаловых и характеристика посещавших дом ее родителей литераторов и общественных деятелей первой половины текущего столетия.

Восполнять поелику возможно утраченное взял на себя труд Л.Н.Павлищев, записывавший устные воспоминания своей матери.

Далее в «Воспоминаниях об А.С.Пушкине» говорится, что случилось это «при начале Восточной войны, когда многие были заражены идеями нового крестового похода против неверных, страхом о кончине мира и ужасами разного рода, предаваясь сомнамбулизму, столоверчениям, гаданиям в зеркалах. В это же самое время, осенью 1853 года, вскоре, как помнится, после битвы при Синопе, собрались в Москве у господ Нащокиных любители столокружения, чающие проникнуть в тайны духовного мира, друзья покойного Александра Сергеевича. Господа эти вызвали тень его, и тень, будто бы управляя рукой молоденькой девочки, не имевшей никакого понятия о стихах, написала посредством миниатюрного столика, одну из ножек которого заменял карандаш на бумаге, следующую штуку, на вопрос любопытных: "Скажи, Пушкин, где ты теперь?", последовал ответ «поэта»:

Входя в небесные селенья,

Печалилась душа моя,

Что средь земного треволненья

Вас оставлял надолго я...

По-прежнему вы сердцу милы;

Но не земное я люблю

И у престола высшей силы

За вас, друзья мои, молю...

Вот уж действительно, «много таинственного и… страшного в природе»!

Да. Очень похоже на Пушкина. Однако враг рода человеческого вам что угодно сочинит, так что от Пушкина не отличишь!

Одним словом, такие события наглядно характеризуют предельно нездоровую духовную атмосферу, царившую тогда в русском обществе, будто и Евангелия не читавшего, и Святых Таин не причащавшегося. Казалось бы, чего проще сравнить, свое состояние после молитвы в храме со своим состоянием поле спиритического сеанса, «почувствовать разницу» и сделать надлежащие выводы! Ан, нет! Так и хочется воскликнуть вслед за героем Пушкина:

«Безбожный пир, безбожные безумцы!»

Свои спиритические практики Ольга Сергеевна прекратила лишь после того, как одна из коротких ее знакомых, занимавшаяся тем же, занемогла от расстройства нервов и едва не сошла с ума. Возвратилась эта знакомая к состоянию нормальному благодаря неумолимой логике доктора Здекауера.

Разочаровалась Ольга Сергеевна и в Сведенборге, цитату из которого Пушкин привел в качестве эпиграфа к пятой главе «Пиковой дамы». Пушкин, и в учении спиритов, что нашло сове отражение в ее предсмертном стихотворении «Спиритизм».

Л.Н.Павлищев приводит его целиком:

Что такое спиритизм?

Нас спиритисты утешают,

Что после смерти в другой мир

Мы перейдем, и уверяют,

Что все планеты, как трактир -

Для временного пребыванья

Одушевленного созданья;

И что не только человек,

Собака, мышь, и слон, и кошка,

Но даже таракан и мошка

Переселяться будут век

Из мира в мир для улучшенья,

Души и тела украшенья.

А что земля грязна, скверна,

И для того лишь создана,

Чтоб поселить сперва чертей,

Птиц хищных, лютых тож зверей,

Мошенников, воров, злодеев,

Клопов и блох, и жаб и змеев,

Чем начинается наш род,

То есть все люди и весь скот.

А потому давно пора

При смерти нам кричать "ура".

25 февраля 1865 г.

В 2 декабря 1862 года с Ольгой Сергеевной случился страшный нервный удар, в результате которого у нее отнялись ноги. Удар способствовал в свою очередь развитию глаукомы, вследствие которой она практически ослепла на оба глаза. Операция же была невозможной, поскольку с нею приключались беспрестанные обмороки. Однако позже ее все же сделали, и Ольга Сергеевна стала немного видеть.

В четверг, 2 мая 1868 года, в четыре часа пополудни она скончалась на руках своего сына Льва Николаевича Павлищева, приобщившись Святых Тайн. По настоянию ее подруги, за две недели до кончины Ольгу Сергеевну соборовали.

6 мая, в понедельник, последовал вынос тела в Новодевичий монастырь, на кладбище которого она изъявляла неоднократно желание быть погребенной. Литургию, отпевание и погребение в сослужении с местным духовенством совершал маститый протоиерей Преображенского собора М. Спасский, давнишний знакомый матери и Александра Сергеевича Пушкина.

Упокой, Господи, душу рабы Твоея!