Дело о кончине графини Анны Федотовны *** (Продолжение)

Н.В.Голицына. 1797 (гравюра)

1789 Наталья Петровна отправляется с мужем и дочерьми в Лондон, сыновья же - Борис и Дмитрий – определяются в Страсбургский протестантский университет. При отъезде Натальи Петровны из Англии ухаживающий за нею принц Уэльский - будущий король Георг IV - дарит ей на память свой портрет с автографом.

Во Франции Наталья Петровна ведет путевые заметки - «Suite des remarques et anecdotes arrivées pendant ma vie ainsi que ceux qui me sont arrivées en voyage, commencée le 14 Juin année 1783» («Продолжение заметок и случаев из моей жизни и моих путешест­вий, начато 14 июня 1783 года».

В 1790 году Голицыны возвращаются из Лондона в Париж, как раз в то время, когда Екатерина II, встревоженная вестями из Франции, повелевает «объявить русским о скорейшем возвра­щении в отечество». Императрице было с чего всполошиться! Русская золотая молодежь встретила революцию с ликованием, а будущий министр Александра I «Попо» Строганов разгуливал по Парижу во фригийском колпаке в обнимку с «фурией революции» Теруанью де Мерикур, мечтая учинить подобный революсьон и в своем любезном Отечестве. И кто знает, какова была бы судьба юных романтиков-лоботрясов, если бы матушка-императрица не приказала им, едва не сделавшимся революционными демагогами, срочно вернуться домой.

Отправив сыновей в Рим, Голицыны возвращаются в Россию и поселяются в Петербурге на Малой Морской, дом 8.

Н. П. Голицына стала свидетельницей значительных революционных собы­тий (таких, как открытие Генеральных штатов или праздник Федерации 1790 г.). Однако дата приезда княгини в Париж — 13 сентября 1784 г. свидетельствует о том, что время и обстоятельства жизни в Париже княгини Натальи Петровны и пушкинской старой гра­фини весьма различны: пушкинская Анна Федотовна *** жила в Париже в 70-е годы XVIII столетия и была замужней дамой.

Наталья Петровна Голицына была в Париже дважды: в первый раз — двадцатилет­ней девушкой, в течение трех лет (1760—1763), когда ее отец граф Петр Григорьевич Чернышев был русским посланником в столице Франции; во второй раз — в 1784—1790 гг., в возрасте сорока с лишним лет, матерью почти взрослых детей. Легко заметить, что обстоятельства обоих ее посещений Парижа не совпадают с биографией старой графини.

Была ли княгиня и в самом деле знакома с графом Сен-Жерменом?

Наталья Петровна, точнее, тогда еще Наташа Чернышева могла видеться с ним во время своего первого пребывания в Париже. Правда, в декабре 1759 г. граф Сен-Жермен по­кинул Францию. Существует, однако, свидетельство Казановы о том, что спустя полгода после того как Сен-Жермен был, якобы, «изгнан» Людовиком XV из Франции. Существует, правда, свидетельство Казановы о том, что спустя полгода после того как Сен-Жермен был якобы «изгнан» Людовиком XV из Франции (а на самом деле отправлен в Англию в качестве королевского шпиона), он снова появился в Париже «инкогнито». Однако Казанова источник сомнительный, часто путающий даты и вообще пристрастный. К тому же, как отмечает В. Мильчина, «психологически совершенно непредставимо, чтобы в этот ко­роткий период знаменитый авантюрист открывал карточные тайны двадцатилетней рус­ской девице». (В. Мильчина ЗАПИСКИ «ПИКОВОЙ ДАМЫ» http://feb- web.ru/feb/pushkin/serial/v88/v88-136-.htm).

С этим утверждением можно и не согласиться: мало ли что могло быть между юной красавицей и молодящимся графом, в совершенстве владеющим искусством обольщения? К тому же психология, как говаривал незабвенный Порфирий Петрович из «Преступления и наказания», «ведь в том-то и штука, что вся эта проклятая психология о двух концах!»

Второй раз Наталья Петровна приезжает во Францию в 1784 г., и встре­чи с графом по идее быть не могло, поскольку в том году Сен-Жермена не только не было в Па­риже, но и вообще в живых (если верить, конечно, официальным документам). Он умер (?) в Шлезвиге в февра­ле 1784 г., хотя, как мы уже убедились, смерть его была, скорее всего, мистификацией, и граф мог себе позволить неожиданно и в нужный момент «воскрес­нуть».

Как выясняется из масонских протоколов, такое «воскресение» графа состоялось как минимум в 1785 году, а по свидетельствам графини д’Адемар - фрейлины Марии-Антуанетты - мы узнаем, что Сен-Жермен предупреждал королеву – в письмах и при личном свидании, - устроенном той же графиней, о грозящей опасности стране и всему королевскому дому. Так что встречаться с графом Сен-Жерменом Наталья Петровна могла и в первый своей приезд в Париж, и во второй, и даже в России. Однако нас интересует именно второй ее приезд в качестве замужней дамы и возможность встречи с графом. Да. Это было вполне возможно. И Александр Сергеевич здесь безупречен.

И еще одно обстоятельство, касающееся теперь уже карт. У Пушкина указаны вполне конкрет­ные обстоятельства игры: «В то время дамы играли в фараон <...> В тот же самый вечер бабушка явилась в Версале, au jeu de la Reine». У Натальи Петровны в ее путевых замет­ках, как подчеркивает В.Мильчина, первое упоминание о Версале связано не с картами, а с политикой — королевским заседанием 8 мая 1788 г., на котором княгиня присутствовала. С королевской же фамилией Наталья Петровна общалась в Фонтенбло в те периоды, ко­гда двор переезжал туда из Версаля (а именно в октябре—ноябре 1785 г. и в октябре— ноябре 1786 г.). Напомним, что в 1785 году Сен-Жермен уже «воскрес»! Что касается «jeu de la Reine», то Голицына так описывает времяпрепровождение двора в Фонтенбло: «Кавалеры, и французы, и иностранцы, а также дамы-француженки присутствуют по воскресеньям и пятницам на leve du Roi, после чего отправляются засвидетельствовать свое почтение королевской фамилии, а вечером присутствуют на jeu de la Reine, где иг­рают в ландскнехт и куда открыт доступ каждому <...> что же касается дам-иностранок, то, поскольку этикет не дозволяет им быть официально представленными, они имеют удовольствие видеть королевскую фамилию на вечерах у графини Дианы де Полиньяк и у графини д’Оссен». Отсюда вытекают, по Мильчиной, два следствия: во-первых, что на «jeu de la Reine» Наталья Петровна как иностранка не допускалась; во-вторых, что во времена Натальи Петровны при дворе был популярен не фараон (как у Пушкина), а ландскнехт (В. Мильчина ЗАПИСКИ «ПИКОВОЙ ДАМЫ» http://feb- web.ru/feb/pushkin/serial/v88/v88-136-.htm).

И на эти утверждения автора есть что возразить. Во-первых, «Версаль» у Пушкина могло означать просто город Версаль, а не Версальский дворец. И пусть речь идет и не о «jeu de la Reine». Да и «погрешность», согласитесь, невелика. К тому же, как прикажете строить фразу, отягощая ее никому не нужными деталями, уточнениями и лишая ее тем ритма и изящества? Хотя дотошность делает честь любому пушкинисту. А во-вторых, как показывает В.В.Набоков в своих комментариях к «Евгению Онегину», «во времена Пушкина модно было играть в банк, немецкий вариант фараона, именуемый по-русски штосc. Это была новейшая разновидность особой группы карточных игр, эволюционировавших, начиная с XVII в., в следующей последовательности: ландскнехт, бассет (bassette, barbacole или hoca), фараон (pharo или faro)». К тому же Набоков подчеркивает, что различия в правилах сей эволюционировавшей во времени игры были «мельчайшими». (Владимир Набоков Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». http://lib.rus.ec/b/213949).

Голицына предстает в своих записках неким политическим лето­писцем, историком. У нее не единожды повторяется формулировка: «Я полагала своим долгом описать это поподробнее» — применительно к историческим событиям, происхо­дившим у нее на глазах. Движимая своего рода историческим любопытством, княгиня присутствует на открытии Генеральных штатов 4—5 мая 1789 г., на празднике Федера­ции 14 июля 1790 г. и фиксирует все увиденное и услышанное. Свой долг летописца она видит и в том, чтобы подробно описывать — с чужих слов —- те события, которые про­изошли во Франции в ее отсутствие, в те несколько месяцев, что она провела в Лондоне. Причем не раз она даже дает, выражаясь современным языком, ссылки на литературу во­проса: так, она не перечисляет речей, произнесенных на открытии Генеральных штатов, «поскольку все они есть» в ее библиотеке. (В. Мильчина ЗАПИСКИ «ПИКОВОЙ ДА­МЫ» http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/v88/v88-136-.htm).

Весьма примечательное уточнение – «все они есть в ее библиотеке». Странное замечание, учитывая жанр дневниковых записей. И куда более понятное, если речь идет об ОТЧЕТЕ перед вышестоящими инстанциями. Ох, непроста, Наталья Петровна! Ох, как непроста! Княгиня, предпочитавшая, судя по всему, любовь к политике любви земной, не просто фиксирует события, но и выказывает себя проница­тельным наблюдателем. «Вообще во всем, что делается во Франции, много условностей; кажется, что всякий волен говорить свободно, на самом же деле нигде не творится столь­ко несправедливостей <...> парламент выражает иногда королю свое неодобрение, но всегда кончает тем, что соглашается со всеми его указами; свобода здесь — только види­мость, только слова, а на деле все вершится весьма деспотично».

На фоне этих скептических замечаний хорошо видно, что о событиях Фран­цузской революции княгиня рассказывает не только с вполне естественным для нее не­одобрением, но и с явным интересом. Парижане, всем городом принимающие участие в земляных работах на Марсовом поле, а затем отправляющиеся туда принимать присягу, это, с точки зрения княгини Голицыной, не просто взбунтовавшаяся чернь (хотя этот аспект безусловно тоже присутствует в заметках). Княгиня не одобряет революционных мероприятий, но скрепя сердце признает за ними определенное величие. В результате мы неожиданно получаем возможность поставить ее в ряд русских аристократов, более или менее сочувственно относившихся к Французской революции, — ряд, начинающийся воспитанником якобинца Ж. Ромма графом П. А. Строгановым и кончающийся много­численными молодыми дворянами. (В. Мильчина ЗАПИСКИ «ПИКОВОЙ ДАМЫ» http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/v88/v88-136-.htm).

Путевые заметки Н. П. Голицыной подтверждают все то, что говорится о ней в ме­муарах современников, а в их авторе легко узнается та властная, «царственная» старуха, хранительница исторических преданий, каковой княгиня стала впоследствии. Более того, к этим известным чертам прибавляются менее привычные: княгиня предстает проница­тельным наблюдателем европейской политической жизни, чьи свидетельства представ­ляют несомненный интерес для историков Французской революции.

Могут возразить: «Катерина Романовна Дашкова тоже была ученая дама, живо интересовавшаяся политикой!» Конечно-конечно. И все-таки…

И невольно задаешься вопросом: «А какова была истинная цель поездки княгини Го­лицыной вместе с семьей во Францию, а потом короткое пребывание в Англии? Только ли забота о здоровье мужа и образование детей? И не была ли это некая спецкомандировка? Или, по крайней мере, совмещение личных нужд и государственной необходимо­сти?»

Но этого мы теперь уже не узнаем.

Н. П. Голицына покинула Францию 27 августа 1790 г. и вернулась в Россию, где ей суждено было провести остаток своей долгой жизни (она на несколько месяцев пережила Пушкина). Так начинается заключительный - «петербургский» - этап ее жизни.

1798 году она овдовела.

По воспоминаниям внука М.И.Кутузова Феофила Матвеевича Толстого (1809 - 1881) - известного музыкального критика и композитора,- «к ней ездил на поклонение в известные дни весь город, а в день ее именин её удостаивала посещением вся царская фамилия. Княгиня принимала всех, за исключением государя императора, сидя и не тро­гаясь с места. Возле ее кресла стоял кто-нибудь из близких родственников и называл гостей, так как в последнее время княгиня плохо выдела. Смотря по чину и знатности гостя, княгиня или наклоняла только голову, или произносила несколько более или менее приветливых слов. И все посетители оставались, по-видимому, весьма довольны. Но не подумают, что княгиня Голицына привлекала к себе роскошью помещения или великоле­пием угощения. Вовсе нет! Дом её в Петербурге не отличался особой роскошью, единст­венным украшением парадной гостиной служили штофные занавески, да и то довольно полинялые. Ужина не полагалось, временных буфетов, установленных богатыми винами и сервизами, также не полагалось, а от времени до времени разносили оршад, лимонад и незатейливые конфекты».

В свою очередь известный писатель граф Владимир Александрович Соллогуб (1813 — 1882) отмечал: «Почти вся знать была ей родственная по крови или по бракам… Импе­раторы высказывали ей любовь почти сыновнюю. В городе она властвовала какою-то всеми признанною безусловной властью. После представления ко двору каждую молодую девушку везли к ней на поклон; гвардейский офицер, только надевший эполеты, являлся к ней, как к главнокомандующему».

Вспомним пушкинский текст, когда Германн оказывается «в одной из главных улиц Петербурга, перед домом старинной архитектуры. Улица была заставлена экипажами, кареты одна за другою катились к освещенному подъезду. Из карет поми­нутно вытягивались то стройная нога молодой красавицы, то гремучая ботфорта, то по­лосатый чулок и дипломатический башмак. Шубы и плащи мелькали мимо величествен­ного швейцара".

Кажется, сам Петербург идет на поклон к сей знатной даме.

Современники единодушно отмечали крутой надменный нрав княгини, её характер, лишённый всяких женских слабостей, суровость по отношению к близким. Вся семья трепетала перед ней. С детьми она была сурова и строга невзирая на их более чем зрелый возраст. А её сын Дмитрий Владимирович Голицын, прославленный мос­ковский генерал-губернатор, не мог позволить себе сидеть в присутствии матери без её разрешения.

Весьма показательно и то, что управляя сама всеми имениями, Наталья Петровна в приданое дочерям дала по 2 тысячи душ, а сыну Дмитрию выделила имение Рождествено в 100 душ и годичное содержание в 50 тысяч рублей. А ведь он был как-никак генерал-губернатором Первопрестольной и «представительские расходы» его были велики, отчего князь не вылезал из долгов. Хорошо еще Николай Павлович ему подсобил, уговорив княгиню прибавить князю Дмитрию Владимировичу ещё 50 тысяч рублей ассигнациями. Лишь по кончине матери и за семь лет до собственной смерти, прожив всю жизнь, почти ничего не имея, князь Дмитрий Владимирович Голицын сделался владельцем своих законных 16 тысяч душ.

Дерзить княгине отваживались лишь безумцы. Таковых насчиталось двое: ее родственник граф St.-Priest, (тот самый, из «Евгения Онегина») «шалун», прелестно рисовавший карикатуры на все общество, и товарищ его граф Лаваль, пославший ей однажды на новый год, пару бритв, намекая на ее усы.

Напомним, что слово «шалость» употреблялась в те времена и в качестве синонима тяжких государственных преступлений. Из этой же серии и выражение: «А мужички у вас не шалят?»

Так вот оба шутника кончили тем, что наложили на себя руки.

Дошутились. Ох, дошутились!

Положение княгини в свете было и впрямь из ряда вон, а посему логично предпо­ложить, что убежденность света в том, что она является внучкой Петра, играло в том не­малую роль. И вот такую-то даму Александр Сергеевич взял да заживо и похоронил! Экий «реприманд»! Но, вроде бы, никто при дворе не рассердился.

Пушкин познакомился с Натальей Петровной в 1830 году, но был благосклонно ею замечен гораздо ранее. 18 марта 1823 года она спрашивала Вяземского: "Что вы скаже­те о "Кавказском пленнике"? Мне кажется, что он очень хорош..." А ввел Александра Сергеевича в дом Голицыной, вероятнее всего, ее родственник, близкий знакомый поэта Сергей Григорьевич Голицын - «Фирс».

С именем Натали Петровны связана и еще одна история - «легенда о черном офи­цере», использованная братьями Чайковскими - Модестом Ильичем, автором либретто, и Петром Ильичем в опере «Пиковая дама».

Сей «черный офицер» постоянно прогуливался по улице мимо окон княгини. При­чем, видела его только она. Когда же она рассказывала о своем видении близким, ей не верили. В конце концов, сообщает в своих мемуарах ее дальний родственник князь П.А. Вяземский, наслушавшись рассказов старухи о преследующем ее офицере в черном, ко­торого она считала «ангелом смерти», родственники решили показать Голицыну лейб-медику Н.Ф. Арендту. Наталья Петровна и ему поведала историю об офицере, добавив, что появился он здесь еще в те времена, когда в особняке жила ее воспитанница (очевидно, прототип Лизы из «Пиковой дамы»). Военный часами бродил под окнами, бросая на них тоскливые взгляды. Княгиня предположила, что он ухаживает за воспитанницей, но де­вушка божилась, что не знает этого человека... Тогда старуха от греха подальше отпра­вила ее в деревню. Но странный офицер продолжал появляться под ее окнами... И она видела его еще много лет.

Легенда порождает легенду. Похожая история произошла, якобы, с самим П.П. Чайковским, переехавшим в дом напротив особняка княгини по Гороховой, 8 за две не­дели до собственной кончины в 1893 г.

Перед смертью он в бреду поведал своему врачу Н.Н. Мамонову о черном офицере, который ходит по улице, заглядывает в окна и грозит ему, Петру Ильичу, пальцем...

Доктор пытался заверить пациента, что такого быть не может, так как квартира на­ходится на третьем этаже, однако композитор стоял на своем... Сам Мамонов никакого офицера не видел. Правда, о призраке черного офицера, терзающем княгиню Голицыну, рассказывал когда-то Петру Ильичу старший брат Модест...

Вскоре композитор скон­чался. (http://www.myjane.ru/articles/text/?id=9287&printer=ok)

Она пережила и обессмертившего ее Пушкина, унеся с собой в могилу тайну графа Сен-Жермена, которой, может быть и не было вовсе…

В конце концов, как бы не впасть нам в грех «биографической методы», в соответ­ствии с которой любое слово, образ и даже каждый намек у поэта следует толковать как нечто «биографическое» и подающее сигнал к разгадке тайны пушкинского текста.

А пока что приходится констатировать, что к разгадке тайны графа Сен-Жермена и кончины графини Анны Федотовны*** мы так и не приблизились.

Будем работать дальше.